Глава 20. Джихангир

Глава 20. Джихангир

Смотрю на Аделию и не могу отвести взгляд. Она стоит посередине кабинета и солнечный свет, пробивающийся сквозь высокие окна, ложится на ее плечи золотистыми пятнами. Костюм сидит на ней идеально, подчеркивает фигуру, а цвет оттеняет ее светлые волосы, делает их почти серебряными, глаза кажутся еще ярче, еще глубже.

Она не видит меня, но смотрит в мою сторону. Ее лицо бледное, губы чуть дрожат. Руки сжимают локоть Эльвиры Сабировны. Она боится, но не сдается. Есть в ней что-то, чего я не видел раньше, тонкий, но несгибаемый стержень.

Ее выбор. Это даже забавно. Все здесь присутствующие знают, что никакого выбора нет. Что бы ни решила девушка, она отсюда не выйдет, пока я не разрешу. А я этого не сделаю. Но все равно эта партия разыгрывается. Эта чертова показуха, чтобы прогнуть меня. Чтобы дать мне возможность не поубивать всех.

— Я хочу остаться. С вами, — произносит Аделия и у меня внутри что-то рушится. Словно стена, которую я строил годами вдруг дает трещину.

Втягиваю воздух, чтобы остановить этот процесс, но девчонка добивает меня:

— Я буду вашей женой…

Трещина превращается в пропасть. Малышка, ты даже не представляешь на что соглашаешься. Не знаешь, какие демоны живут в моей душе, в ней нет места свету.

Я не собирался жениться. Никогда. После того, что случилось двадцать лет назад, я вычеркнул это слово из своего словаря. Я дал обещание, которое теперь невозможно сдержать. Я нарушил свое слово. Первый раз в жизни. Из-за этой девушки, из-за ее чистой и светлой души, которую она подарила мне так опрометчиво. Мне нельзя ей владеть, но и отказаться уже невыносимо.

Старейшины перешептываются за моей спиной. Их голоса, как шум воды, я не разбираю слов. Все мое внимание приковано к ней. К ее дрожащим пальцам и побелевшим губам.

— Решено, — голос старшего врезается в тишину. — Девушка остается у Джихангира. Через месяц свадьба. Это наш обычай. Вы успеете подготовиться.

Я киваю, но не свожу взгляда с Аделии. Она стоит, опустив руки, и сжимает пальцы в замок. Она не видит меня, но всегда чувствует, когда я рядом. Это странно, пугающе и притягательно одновременно.

— Через месяц, — повторяет старейшина, поднимаясь из-за стола. — Чтобы все было по правилам. Никаких сплетен.

— Хорошо, — говорю я ровно, хотя внутри все кипит.

Илай появляется рядом со мной, когда старейшины начинают расходиться. Он пытается улыбаться, но улыбка выходит кривой, как надрез на мясе.

— Поздравляю, Джин, — цедит он сквозь зубы. — Ты получил то, что хотел. Бракованную игрушку. Красивую, но бесполезную.

Слова врезаются в мою грудь, как нож. Кровь приливает к лицу, как мышцы на челюсти напрягаются до боли.

— Что ты сказал? — мой голос звучит тихо, почти ласково.

— Я сказал, — он повышает голос, оглядываясь на старейшин, но те уже не слушают. — Я сказал, что она слепая, Джихангир! Ты женишься на калеке. Ты думаешь, она выбрала тебя? Она слепая! Она согласится на любого…

С каждым его словом внутри меня разгорается пламя, оно поднимается из груди, обжигает горло, застилает глаза красной пеленой. Я делаю шаг вперед. Один. Всего один. Этого достаточно, чтобы Илай отступил.

— Иди сюда, мразь, — хватаю за шкирку, как нашкодившего котенка и дергаю на себя. — Я обещал вырвать твой поганый язык, а я всегда держу слово.

— Отпусти, — визжит он, как свинья.

Между нами врезаются братья, разнимают. Хотя какое там, скорее оттаскивают от меня эту паскуду.

— Еще раз, — рычу я. — Еще раз ты назовешь мою невесту как-то — я вырву тебе язык и заставлю тебя его проглотить. Ты меня понял?

Он сглатывает. Его кадык дергается, глаза бегают по сторонам, ищут поддержки, но ее нет.

— Ты… — начинает он, но я не даю ему договорить.

— Убирайся из моего дома, Илай, — приказываю я. — И запомни: если ты или твои люди приблизятся к Аделии, я не буду предупреждать второй раз. Я приеду к тебе сам. И тогда никто не сможет тебя спасти. Даже старейшины.

Он хочет ответить, но братья не дают. Толкают его к выходу. Я смотрю ему в спину и чувствую, как внутри меня медленно остывает ярость. Но не до конца. Где-то глубоко она продолжает тлеть, как угли в пепелище.

Лейла задерживается. Она смотрит на Аделию, и ее глаза полны слез. Она делает шаг вперед, протягивает руки, и в ее голосе надрыв, тоска, боль.

— Аделия, детка…

Я преграждаю ей путь. Мое тело становится стеной между ними.

— Нет, — говорю холодно. И сам удивляюсь, как много льда в этом одном слове.

Она поднимает на меня глаза заплаканные, красные, умоляющие.

— Джин, пожалуйста, это же я тебе… Я просто хочу сказать ей…

— Ты сказала достаточно, — перебиваю я. — Ты сделала свой выбор, когда не защитила ее. Ты выбрала себя. Ты выбрала свою безопасность вместо нее. Теперь она сделала свой выбор. Оставь ее в покое.

— Но я ее мать…

— Нет, — качаю головой, и внутри меня поднимается волна горечи. — Ты была ей матерью, пока это было удобно. Бракованная девочка, позор семьи. Продать подороже, и не важно, что с ней будет. Разве мать так поступает?

Лейла всхлипывает, сжимает руки, но не спорит. Она опускает голову и медленно идет к выходу. Я смотрю ей вслед и чувствую, как внутри меня отпускает последняя капля гнева. Остается только пустота. И где-то на ее дне тихая радость, что Аделия осталась.

В зале остаются только свои. Я поворачиваюсь к Аделии. Она застывшая стоит в луче солнца, и свет обтекает ее фигуру, делая ее почти прозрачной. Девушка слышит мои шаги, напрягается и поднимает лицо, пытаясь угадать, где я.

Подхожу ближе. Останавливаюсь в шаге от нее. Чуть слышно втягиваю ее аромат, ваниль и что-то цветочное, нежное, как весеннее утро. Аделия вздрагивает, когда я оказываюсь рядом, ее губы чуть приоткрываются, но ни звука не вылетает из них.

Склоняюсь к ее уху. Шепчу так тихо, чтобы слышала только она:

— Тебе идет этот цвет.

Она застывает. На секунду мне кажется, что перестала дышать.

— Правда? — переспрашивает, и в голосе растерянность, надежда, робкая радость.

— Ты очень красивая, — подтверждаю я.

Ее щеки вспыхивают румянцем, Аделия опускает голову и ее губы трогает улыбка. Робкая, неуверенная, но искренняя. Как первый луч солнца после долгой зимы.

— Спасибо, — шепчет она и поднимает голову, ищет мое лицо. Ее глаза смотрят мимо меня. — Я все правильно сделала?

— Да, — отвечаю я. — Все правильно. Ты молодец.

Беру девушку за руку, пальцы у нее холодные и тонкие. Она едва ощутимо дергается, когда я касаюсь ее ладони, но не отстраняется. Наоборот, доверчиво сжимает мою руку в ответ.

— Познакомлю тебя с семьей, — говорю я и веду ее вперед. Медленно, чтобы Аделия могла идти, не боясь споткнуться.

— Это Алан, — останавливаясь перед ним. — Мой отец. Он меня воспитал.

Алан смотрит на нее с теплотой, которую я редко вижу и улыбается мягко, почти по-отечески.

— Здравствуй, Аделия, — говорит он. — Добро пожаловать в семью.

Она смущенно опускает голову, но улыбается в ответ.

— Спасибо, — шепчет она.

— А это Камал, — продолжаю я. — Мой старший брат. Он иногда бывает резким, но справедливый.

Камал наклоняет голову, его глаза с любопытством разглядывают Аделию.

— Привет, малышка, — улыбается он. — Если Джин будет плохо себя вести, сразу сообщай мне, уж я…

— Заткнись, Кам, — хмыкаю я. — Зейн, — представляю следующего брата. — Бахтияр, наш самый младший.

— Еще одна сестренка, — усмехается Баха.

— Здесь тебя никто не обидит, — говорю я. — Запомни это.

Она сжимает мою руку в ответ.

— Спасибо.

Эльвира Сабировна подходит ближе, берет Аделию за другой локоть.

— Пойдем, детка, — говорит она мягко. — Я провожу тебя в комнату. А мужчины пусть поговорят.

Аделия отпускает мою руку, но на секунду задерживается. Поворачивает голову в мою сторону, и я чувствую на себе ее невидящий взгляд.

Они уходят. Я смотрю ей вслед на то, как ее светлые волосы покачиваются в такт шагам. Как она улыбается чему-то, что сказала ей Эльвира. И впервые за много лет ощущаю, как пустота в груди начинает сужаться.

В кабинете мы остаемся вчетвером. Я сажусь в кресло, но не расслабляюсь, мышцы все еще напряжены, на грани. Алан занимает место напротив, Камал и Зейн располагаются на диване, Бахтияр остается стоять у окна.

— Что ты задумал, Джин? — Алан смотрит на меня внимательно, и я знаю этот взгляд. Он знает меня с детства. Он видит то, что я пытаюсь спрятать. — Ты не из тех, кого можно прогнуть просто так.

Я поднимаю на него глаза.

— Выбрал меньшее из зол.

— Поясни.

— Если бы я не согласился, Илай бы не отстал, — говорю и слышу, как голос мой становится жестче, увереннее. — Он бы давил через старейшин, через диаспору. Они бы заставили меня отдать Аделию или начать войну — пострадали бы все. Мои люди, ваши люди, невинные. Я не мог этого допустить.

— И? — Камал подается вперед, его глаза сверкают любопытством.

— Так же я не хочу оставлять Муслиму ни единого шанса, — говорю, и чувствую, как в голосе просыпается злость. Холодная, колючая, как зимний ветер. — Получить доступ в уважаемую семью. Связи. Власть. Он бы поднялся выше, чем заслуживает. Лучше я сам стану ее мужем, чем позволю этой мрази сделать хотя бы шаг.

Алан кивает. Медленно, раздумчиво.

— И поэтому ты согласился?

— И поэтому, — подтверждаю я. — Но это не все.

— Что еще?

Я смотрю в окно. За стеклом сад, деревья, утренний туман. Он рассеивается, и я вижу солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву. Как будто мир тоже начинает дышать.

— Я не хочу, чтобы Аделия страдала, — говорю спокойно и размеренно. — Она слепая. Ее отец скрывал это все время. Он не лечил ее, считал бракованной, а потом продал, как вещь.

— И ты решил, что будешь тем, кто ее защитит? — тихо спрашивает Бахтияр. — Джин, ты серьезно?

Я долго молчу. Потом смотрю на свои руки, на шрамы, на старые раны. Они рассказывают мою историю. Но сейчас я чувствую, что начинаю писать новую.

— Я не знаю, — честно отвечаю я. — Но не могу отдать ее. Потому что она не ошибка. Она… — я замолкаю, подбирая слова, и понимаю, что не могу их найти.

Камал довольно усмехается.

— Ты только что согласился взять в жены слепую девушку, которую не знаешь. Это звучит как подвиг. Или идиотизм.

— Это звучит как ответственность, — поправляю я, и слышу в своем голосе усталость. — Я украл ее, сломал жизнь и теперь несу за нее ответственность.

— И что дальше? — спрашивает Зейн.

— Дальше… — я замолкаю, обдумывая слова. — Дальше буду учиться быть мужем. Не знаю как, но буду.

Алан смотрит на меня долго, изучающе. Потом встает, подходит ко мне и кладет руку на плечо. Его ладонь тяжелая, но теплая, как благословение.

— Ты справишься, Джихангир, — говорит он мягко. — Это правильное решение. Я воспитал достойного мужчину. Горжусь тобой.

Я киваю. Отец верит в меня, но не я сам… Внутри меня тишина и страх. Тени прошлого ходят слишком близко и, как справиться с ними я не знаю. Но хочу попытаться. Ради нее.

— Нам пора, — Камал ободряюще хлопает меня по плечу. — Да и ты отдохни.

— Да, — киваю я. — Надо поспать пару часов. Потом встреча с Азаровым.

— Он что-то нашел на Муслима? — Зейн вопросительно изгибает бровь.

— Вот скоро и узнаем.