Глава 40. Джихангир

Глава 40. Джихангир

Булат приходит в сознание через два дня после операции. Мне сообщают об этом утром. Через час я уже в больнице.

Перед палатой дежурят двое людей Азарова. Один проверяет документы, второй связывается с врачом и только после этого открывает дверь.

Булат лежит неподвижно. Бледный, осунувшийся, подключенный к аппаратам. Повязка закрывает грудь и плечо. Дыхание тяжелое, но ровное.

Подхожу к кровати. Он открывает глаза не сразу. Несколько секунд смотрит на меня, будто пытается понять, действительно ли я здесь.

— Джин…

— Молчи.

— Думал, не успел.

Голос едва слышен. Я придвигаю стул и сажусь.

— До чего?

— Предупредить.

— Не успел.

Булат закрывает глаза. На его лице появляется то, чего я никогда раньше у него не видел. Страх.

— Твоя невеста?

— Дома.

Он шумно выдыхает.

— Живая?

— Живая.

— Я слышал ее голос.

Пальцы сами сжимаются на подлокотнике.

— Где?

— В подвале. За стеной или через несколько помещений. Не понял.

— Говорил с ней?

— Нет. Только слышал голос.

И это соответствует тому, что уже удалось восстановить.

Булат несколько месяцев находился рядом с людьми Муслима. Не среди тех, кого приглашали за общий стол и посвящали во все планы. Таких Муслим проверял годами. Но достаточно близко, чтобы видеть машины, запоминать лица, замечать, какие грузы не отражались в документах.

Он был моим человеком в логове Муслима. Одним из немногих, кому удалось подобраться к врагу. Я ждал от него сведений о маршрутах и людях. Он передавал обрывки, из которых Зейн постепенно собирал сеть. Потом связь оборвалась. Я боялся, что Булата раскрыли и убили. Оказалось, его оставили гнить в подвале.

Булат морщится от боли. На приборе учащается сигнал.

— Хватит, — говорю я. — Восстанавливайся.

— Нет. Тебе надо знать.

— Я уже знаю достаточно.

— Фарах меня раскрыл.

Я смотрю на него.

— Как?

— Не знаю. Может, проверил один из номеров. Может, кто-то видел меня рядом с твоим человеком. Он пришел в подвал один.

Булат замолкает, пытаясь восстановить дыхание.

— Что сказал?

— Что слишком долго искал предателя. Спросил, сколько времени я работаю на тебя.

— Ты ответил?

На разбитых губах появляется слабая усмешка.

— Послал его. Он выстрелил.

— Почему не убил?

— Думал, что убил.

Булат на несколько секунд закрывает глаза.

Мне не нужно заставлять его продолжать. Врачи уже извлекли две пули. Одна прошла навылет, вторая застряла возле легкого. Если бы группа вошла позже, разговаривать было бы не с кем.

— Я не знал, что Аделия там, — произносит он. — До того момента не знал.

— Я знаю. Все в порядке.

Он поворачивает голову ко мне.

— Все равно я не должен был позволить себя раскрыть.

— Не должен.

Булат принимает мои слова без попытки оправдаться. Именно поэтому я ему доверяю.

— Но это не твоя вина, — добавляю я.

Он смотрит так, будто не ожидал услышать это от меня.

— Отдыхай, — говорю я, поднимаясь.

— Джин.

— Что?

— Я вернусь.

Булат пытается приподняться, но тут же бледнеет еще сильнее.

— Отдыхай.

Он опускается на подушку и закрывает глаза. Напряжение уходит из его лица.

Выхожу из палаты. Азаров ждет в коридоре. Стоит у окна со стаканом кофе, будто оказался здесь случайно.

— Подслушивал? — усмехаюсь я.

— Ждал разрешения врача на допрос.

— Не сегодня.

Прохожу мимо. Азаров выбрасывает стакан и догоняет меня у лифта.

— Фарах требует встречи с тобой.

Нажимаю кнопку.

— Требует? Со мной? Ничего не перепутал?

— Удивительно, но не с больничным священником, — хмыкает Руслан.

— Что ему надо?

— Говорит, что отдаст всю сеть Муслима, но хочет поговорить с тобой.

— Со следователями пусть говорит, — отмахиваюсь я.

— Уже говорил. Теперь хочет, чтобы услышал ты.

Двери лифта открываются. Я захожу внутрь.

— Когда?

— Завтра.

— Не пойдет, — качаю головой. — Давай сегодня.

— Джин…

— Я не собираюсь еще одну ночь гонять на эту тему.

Азаров внимательно смотрит на меня и нажимает кнопку первого этажа.

— На встрече будет охрана.

— Мне все равно, — пожимаю плечами.

— Оружие оставишь снаружи.

— Нет, — невольно напрягаюсь.

— Тогда встречи не будет.

Поворачиваюсь к нему.

— Ты всерьез думаешь, что я не найду другой способ грохнуть этого урода?

— Найдешь, — хмыкает Руслан. — После чего отправишься в соседнюю камеру. А у меня прибавится бумажной работы.

— Боишься за Фараха?

— Боюсь, что ты убьешь единственного человека, способного подтвердить всю цепочку от Муслима до иностранных посредников.

— Значит, все же звание? — усмехаюсь я. Но Азаров заслужил, здесь не поспоришь.

— В том числе, — ухмыляется он.

Двери открываются.

— Один пистолет, — говорю я.

— Все, Джин.

Через сорок минут Азаров забирает мой пистолет. Второй находит человек с металлоискателем. Нож я отдаю сам.

Азаров смотрит на оружие, лежащее перед ним.

— Все?

— Да все-все.

Он кивает охране. Дверь открывается.

Фарах сидит за металлическим столом. Левое запястье перебинтовано. На лице синяки, над бровью заклеенная рана. Руки пристегнуты наручниками к кольцу перед ним.

Он поднимает голову. Когда-то я привел его в свой дом, доверил семью, а сейчас передо мной чужой человек.

Сажусь напротив. Азаров остается у стены. Двое сотрудников встают возле двери.

— Говори.

Фарах смотрит на меня несколько секунд.

— Я думал, ты не придешь.

— Ты часто ошибаешься, — бросаю равнодушно.

Он принимает удар.

— Муслим нашел меня через десять лет после смерти Самиры.

— Откуда ты знаешь ее?

Фара поднимает голову и смотрит в глаза.

— Она была моей сестрой.

Я не сразу понимаю смысл слов. Продолжаю смотреть на человека напротив. На темные глаза. На линию скул. На упрямо сжатые губы. И впервые замечаю то, чего не видел раньше. Не сходство, его почти нет. Но когда Фарах отводит взгляд, в этом движении появляется Самира. Она тоже так делала, когда боялась услышать ответ, но все равно задавала вопрос.

— У Самиры был младший брат, — произношу я.

Голос звучит ровно. Внутри ничего не осталось.

— Она думала, что потеряла его.

Фарах хмурится.

— Значит, она рассказывала обо мне?

— Говорила, что помнит мальчика. Не знала, где он и что с ним стало.

— Меня перевели в другой детский дом. Потом сменили документы. Мне сказали, что она умерла еще тогда.

— А ей, что тебя забрали в семью.

Он усмехается.

— Удобно. Никто никого не ищет.

— Она искала.

Усмешка исчезает. Фарах опускает глаза на связанные руки.

— Муслим сказал, что ей было все равно.

— Судя по всему, он много тебе сказал, — откидываюсь на спинку.

— И многое показал.

— Что именно?

— Фотографии. Документы из дела. Показания свидетелей. Там было твое имя. Ты был с ней, ты убил ее, ты…

— Мое имя было везде, потому что Самира была моей невестой, — смотрю в упор и сжимаю кулаки до хруста.

Фарах вздрагивает.

— Невестой?

— Мы собирались пожениться, — говорю ровно, но внутри поднимается опасная буря. Я так и не смог пережить эту потерю, так и не смирился с ней.

— Он сказал, что ты отказался от нее, — настаивает Фара и тяжело втягивает воздух. В его глазах стоит то, что он принимает за раскаяние. Возможно, однажды оно станет настоящим. Мне все равно.

— Муслим солгал, — спокойно отзываюсь я. — Мы росли с Самирой в одном детском доме. Собирались пожениться, как только исполнился по восемнадцать. Но он помешал.

Каждый ответ заставляет его лицо меняться. Муслим дал ему одну версию прошлого. Собрал ее из фотографий, настоящих имен и поддельных бумаг. Оставил достаточно правды, чтобы ложь не бросалась в глаза. И Фарах поверил. Потому что хотел поверить.

— Расскажи, что случилось с Самирой, — просит он.

— Зачем?

— Я должен знать. Покажи мне свою правду.

Несколько секунд молчу. Не хочу рассказывать про тот день. Про последние часы, которые принадлежат только ей и мне. Но Фарах смотрит так, будто все еще стоит перед закрытой дверью, за которой Муслим спрятал сестру. И эту дверь могу открыть только я.

— Муслим увидел Самиру, — произношу медленно. — Она ему понравилась. Он захотел ее и решил, что этого достаточно.

Фарах перестает двигаться.

— Она отказала ему, — продолжаю я. — Муслим не привык слышать отказ. И тогда он просто похитил ее. Я искал двое суток, не ел, не спал, рыл носом землю. Делал все возможное и невозможное для восемнадцатилетнего парня. Тагаевы помогали, но даже они оказались не всесильны.

Фара втягивает воздух.

— Муслим держал ее у себя?

Я киваю и внимательно наблюдаю за ним.

— Он…

Фарах замолкает. Я не помогаю. Пусть произнесет сам.

— Он ее изнасиловал?

— И не один раз.

— Нет, — качает он головой.

— Ты хотел правду. Он изнасиловал твою сестру. Потом вывез за город и выбросил.

Фарах резко встает, но охранник за его спиной кладет руку ему на плечо и заставляет сесть.

— Врешь, — выплевывает мне в лицо.

Я не двигаюсь.

— Зачем мне лгать?

— Чтобы снять с себя вину.

— Моя вина никуда не денется, — качаю головой. — Я не успел ее спасти.

Он смотрит на меня так, будто ждет продолжения. Его не будет. Это конец.

— Ты нашел ее? — наконец спрашивает Фарах.

Челюсть сводит.

— Я нашел ее слишком поздно.

— Она успела что-нибудь сказать?

— Успела назвать его имя.

Фарах закрывает лицо связанными руками. Цепь между наручниками звякает в тишине.

— Нет, — повторяет он. — Нет.

Я слышал это слово от себя. Много лет назад. Произносил, пока стоял рядом с Самирой, а врач уже не пытался ничего делать. Будто мой отказ мог заставить ее снова открыть глаза. Не заставил.

— Почему его не посадили?

— Потому что свидетели исчезли. Записи с камер пропали. Экспертизы переписали. Людям заплатили.

— А ты?

— Он уехал раньше, чем я добрался до него.

— И просто оставил все?

Я резко наклоняюсь к столу.

— Думаешь, я оставил?

Фарах отшатывается.

— Я двадцать лет пытался уничтожить человека, который изнасиловал и убил женщину, на которой собирался жениться. А он в это время нашел ее брата и рассказал ему, что убийца — я.

— Я не знал…

Фарах тяжело дышит.

— Я хотел, чтобы ты почувствовал то же, что чувствовал я.

— Ты ничего не чувствовал.

Фарах дергается, будто я ударил.

— Ты не знал Самиру. Не помнил ее голос. Не видел, как она смеется. Не знал, что она терпеть не могла молоко и все равно пила кофе только с ним. Не знал, что перед сном она проверяла замок три раза. Не знал, как она радовалась, когда узнала, что поступила в педагогический.

Фарах опускает голову.

— Я опоздал. Если бы я нашел ее раньше… Она была бы жива?

— Нет.

Ответ выходит жестче, чем я собирался.

— Не придумывай жизнь, которой не было. Ты был ребенком. Не мог ее защитить. Не мог знать, что с ней случится.

— А ты мог.

Я хочу ударить его. Перегнуться через стол, обхватить руками горло и сжимать до тех пор, пока в глазах Самиры не погаснет жизнь, но смерть стала бы для Фараха самым легким наказанием. Пусть живет. Пусть каждое утро просыпается с пониманием того, кому служил.

— Мог, — соглашаюсь я. — Но не защитил.

Откидываюсь на спинку стула.

Перед глазами снова темнота за городом. Свет фар. Земля под коленями. Пальцы Самиры, которые уже не сжимают мои. Я виноват в том, что опоздал.

Двадцать лет живу с этим. Мне не нужен Фарах, чтобы напоминать.

В комнате снова становится тихо. Все сказано, но между нами все еще сидит Самира. Та, которую он почти не помнит. Та, которую я слишком долго не могу отпустить. Запускаю руку в карман, нащупываю кулон и достаю. Маленький серебряный полумесяц. Потемневший, покрытый царапинами. Самира носила его с детства. Говорила, что он остался от матери.

После ее смерти кулон отдали мне. Все эти годы он лежал у меня в кармане, напоминая об обещании, которое я не смог выполнить. Я поклялся отомстить. Поклялся никогда не выбирать другую женщину. Поклялся, что вместе с Самирой закончилась и моя жизнь.

Теперь знаю, что это неправда, кладу кулон на стол. Фарах смотрит на него.

— Что это?

— Кулон принадлежал Самире.

Подталкиваю цепочку к нему.

— Забери.

Фарах смотрит на меня и качает головой.

— Она бы меня ненавидела.

— Не говори за Самиру.

Я не знаю, как бы она поступила. Простила Фараха или отвернулась. Заплакала бы, увидев его, или обняла. Мертвые не дают нам ответов. Мы придумываем их сами, чтобы было легче жить.

— Кулон принадлежит не мне, — произношу я. — Я хранил его, потому что больше некому было отдать.

— А теперь есть?

— Теперь есть.

Фарах медленно берет цепочку. Из-за наручников получается неловко. Кулон едва не выскальзывает, и он прижимает его обеими ладонями. Будто боится снова потерять сестру.

— Джин… — хмуро смотрю на него. — Я правда думал, что мщу за нее.

— А отомстил ей.

Он закрывает глаза. На этот раз я не отворачиваюсь. Пусть живет с этим.

— Ты никогда меня не простишь, — произносит Фарах.

— Нет.

— Даже если я помогу уничтожить Муслима?

— Это не плата, которой можно закрыть долг.

Поднимаюсь. Фарах остается сидеть, сжимая кулон Самиры в руках. У двери останавливаюсь.

— Она искала тебя до конца.

Он не поднимает головы.

— Почему ты говоришь мне это?

— Не ради тебя.

Последнее, что я могу сделать для Самиры, — вернуть ее брату правду. Все остальное он должен вынести сам.

Я открываю дверь.

— Джин.

Оборачиваюсь.

— Какой она была?

На этот вопрос невозможно ответить одним словом, но я попытаюсь.

— Лучше нас обоих, — произношу я и выхожу.

Кулон больше не оттягивает карман, но легче не становится. Самиру мне никто не вернет. Фарах не перестанет быть человеком, который отдал Аделию Муслиму. Я не перестану быть тем, кто однажды опоздал.

Но самая гадкая правда, которую я отказывался принять, заключается в том, что я мог отдать ему деньги, оружие, людей, собственную жизнь. Самиру он все равно не вернул бы. Ему нужно было сломать меня. И даже после смерти Самиры он продолжал это делать. Моими руками. Моей клятвой. Моей неспособностью жить дальше.

Азаров догоняет меня возле комнаты, где оставлено оружие.

— Даже не попытаешься добраться до него позже?

— Он твой. Проследи, чтобы прожил долго.

Азаров понимает.

— Сделаю все, что позволяет закон.

— Иногда ты невыносим.

— Зато предсказуем.

Забираю оружие. Привычно проверяю и убираю под одежду.

Домой возвращаюсь вечером. Еще в холле слышу музыку. Аделия играет.

За последние дни она почти не выходит из комнаты с фортепьяно. Запястья после веревок еще болят, пальцы быстро устают, но запретить ей невозможно.

Раньше я бы приказал закрыть инструмент. Теперь остаюсь в дверях и слушаю. Она заканчивает мелодию.

— Ты вернулся, — улыбается мне.

— Как узнала?

— Ты громко молчишь.

Подхожу и сажусь рядом. На запястьях все еще видны следы. Каждый раз, когда смотрю на них, внутри поднимается ярость.

— Кто такая Самира, Джин? — неожиданно спрашивает она, а я на мгновение теряюсь.

Могу сказать, что это прошлое. Что она умерла и больше ничего не изменит. Что Аделии незачем знать о женщине, которую я любил до нее. Но мое молчание уже однажды едва не разрушило нас. Я больше не стану решать за Аделию, какую правду она способна вынести. Беру ее ладонь и несильно сжимаю в руке.

— Женщина, на которой я собирался жениться.

Ее пальцы замирают в моих.