Глава 41. Аделия

Глава 41. Аделия

Пальцы холодеют, но руку я не убираю.

— Ты любил ее?

— Да.

Ответ приходит без паузы. Я сама потребовала правду, но к ней невозможно подготовиться. Больно не оттого, что до меня у Джина была другая. Больно слышать, как меняется его голос при одном ее имени.

Самира.

Женщина, на которой он собирался жениться. Я не могу представить ее лицо. Не знаю, какого цвета были ее глаза, как она улыбалась, как смотрела на Джина. Но слышу, какое место она занимала в его жизни.

Он рассказывает коротко. Детский дом. Дружба, ставшая любовью. Свадьба, которую они откладывали, уверенные, что впереди еще много времени.

И Муслим, который не оставил им этого времени.

За каждым словом Джина — годы, прожитые в одном и том же дне. Он говорит спокойно, почти бесстрастно, но я чувствую, чего стоит ему это спокойствие.

Не задаю вопросов о том, что Муслим сделал с Самирой. Я слишком хорошо знаю, на что он способен. Разница только в том, что за мной Джин успел, а за ней — нет.

Ладонь скользит по его груди к расстегнутому вороту.

— Все хорошо?

— Да.

— Ты видел Фараха?

— Сегодня. И отдал ему кулон, последнее, что меня связывало с прошлым.

Теперь я понимаю, почему Джин вернулся другим. Словно оставил в той комнате не украшение, а часть вины, которую носил на себе много лет.

— Ты простил его?

— Нет. Но он брат Самиры. Кулон должен был принадлежать ему.

Джин накрывает мою руку своей. Мне не хочется отстраняться. Не хочется заставлять его выбирать между памятью и мной. Но один вопрос все равно не дает дышать.

— Когда ты узнал, что отец собирается отдать меня Муслиму… ты вспомнил ее?

Его пальцы замирают. Этой короткой паузы достаточно.

— Да, — отвечает Джин. — Вначале ты была орудием моей мести.

Слова режут сильнее, чем должны. Выходит, он увидел во мне не Аделию. Только еще одну женщину, которую мог не успеть спасти. Я осторожно высвобождаю ладонь.

— Значит, все началось из-за нее.

— Началось — да.

Он не пытается смягчить правду, и я благодарна ему за это, даже когда внутри становится пусто.

— А потом?

Джин снова берет мою руку. Не удерживает, просто касается, оставляя выбор мне.

— Потом появилась ты.

— Я была с самого начала.

— Нет. Сначала была дочь Илая, которую собирались отдать Муслиму. А потом появилась женщина, которая спорила со мной, нарушала все мои приказы и постепенно захватила мой дом.

— Я всего лишь научилась по нему ходить.

— Именно так все и начиналось.

Я почти улыбаюсь.

— Когда ты перестал видеть во мне Самиру?

— Я никогда не видел в тебе Самиру. Просто не сразу увидел тебя.

— Но спасал из-за нее.

— Нет, малышка, все не так. На терминале Муслим был рядом. Я мог оставить тебя и погнаться за ним.

Вспоминаю выстрелы. Кровь. Руки Джина, не позволявшие мне упасть. Его голос, возвращавший меня каждый раз, когда темнота становилась слишком глубокой.

Муслим был совсем близко. Мужчина, которого Джин искал столько лет. Но Джин не ушел.

— Ты остался со мной.

— Да.

— Потому что боялся снова опоздать?

Он подносит мою ладонь к губам.

— Потому что люблю тебя.

Сердце ударяется о ребра.

— Не вместо нее, — продолжает Джин. — Не из-за нее. Тебя.

Я не знаю, можно ли разделить прошлое и настоящее так легко, как он разделяет эти слова. Самира все равно останется между тем мужчиной, которым он был, и тем, которым стал.

Но между нами ее нет. Есть только моя ладонь в его руке. Его дыхание возле моего лица. Сердце, которое я чувствую кончиками пальцев.

— Я не хочу, чтобы ты ее забывал, — шепчу я. — И не буду с ней бороться.

— Тебе не за что бороться.

Теперь я верю. Не потому, что он отпустил прошлое. Потому что на терминале, имея возможность наконец отомстить, Джин выбрал меня.

Я прижимаюсь лбом к его плечу. Он обнимает осторожно, словно до сих пор боится причинить боль.

Телефон в его кармане начинает вибрировать. Джин не двигается.

— Ответь.

— Перезвонят.

— Вдруг врач?

На этот раз он нехотя отпускает меня и достает телефон.

— Да… Получили? Когда?.. Насколько срочно?.. Она рядом.

Джин включает громкую связь.

Врач, говорит спокойно, тщательно подбирая слова. Что-то про травматическую отслойка сетчатки и повреждение зрительного нерва. Но нерв не погиб полностью, а значит, шанс восстановить зрение остается.

Понадобится сложная операция на сетчатке, возможно, не одна. Потом — месяцы реабилитации. Даже при хорошем исходе зрение будет возвращаться постепенно: сначала свет, потом силуэты и лишь затем отдельные детали. Полного восстановления врач не обещает. Могут остаться размытость, светобоязнь и суженное поле зрения.

Гарантий нет. Но он готов взяться за операцию.

Завтра меня ждут в клинике для дополнительных исследований. Когда разговор заканчивается, я долго держу телефон в ладони.

— Он согласился, — шепчу я.

— Значит, завтра едем.

В голосе Джина уже слышны решения: дорога, охрана, люди, которые будут рядом.

— А наша свадьба?

— Свадьба подождет, — отвечает Джин. — Я тоже.

— Нет.

— Аделия, речь о твоем зрении.

— Именно поэтому я больше не хочу откладывать жизнь до дня, когда начну видеть, — упрямо повторяю я.

— Ты не откажешься от операции.

— Не откажусь. Но врач не обещал чуда. Я могу пройти через все и остаться слепой.

— Не говори так.

— Это правда, — я сегодня реалистка. — Зрение может вернуться не полностью или не вернуться вовсе. А моя любовь к тебе от него не зависит.

Я поворачиваюсь к Джину всем телом. Не вижу его лица, но знаю этого мужчину по голосу, дыханию, прикосновениям. По тому, как он молчит, когда боится сказать лишнее. По сердцу, которое билось под моей ладонью.

— Если операция поможет, я впервые увижу тебя уже своим мужем. Если нет, ты все равно останешься мужчиной, которого я люблю. Поэтому я хочу сначала свадьбу.

— Когда?

— Сегодня, — улыбаюсь я.

— Аделия…

— Ты откладывал свадьбу с Самирой, потому что ждал подходящего времени. Оно не наступило. Мы тоже все ждем: когда закончится война, исчезнет опасность, я восстановлюсь, врач даст гарантии. Но подходящего времени может не быть.

Его пальцы касаются моей щеки.

— Ты выбираешь свадьбу вместо операции?

— Я выбираю тебя. А завтра выберу шанс увидеть, — уверенно отвечаю я. — Мне не нужно отказываться от одного ради другого. Или ты передумал?

Упираю руки в бока и нетерпеливо постукиваю ногой.

— Организовать свадьбу за несколько часов невозможно, — вздыхает Джин.

— Ты же Джихангир Джалалов. Неужели признаешь, что чего-то не можешь? — с вызовом бросаю я.

— Запрещенный прием, — смеется он.

— Зато действенный.

Он молчит, и я слышу, как меняется его дыхание.

— Ты еще можешь передумать.

— Могу. Поэтому поторопись.

Джин притягивает меня к себе и целует. Не осторожно, как после моего возвращения. Не сдерживая ни силы, ни ярости, ни страха. Так, будто впервые за годы, отданные мести, Джин позволил себе жить.

Потом забирает телефон и звонит.

— Камал, собирайтесь к нам.

Даже на расстоянии я слышу встревоженный голос его брата.

— Нет, ничего не случилось, — отвечает Джин и крепче прижимает меня к себе. — Через три часа я женюсь.

Камал кричит так громко, что я смеюсь, а Джин смеется вместе со мной. Сегодня мы оба окончательно выбираем жизнь.