Глава 3

Ночь опускается на этот дом, как тяжелое бархатное одеяло. Я лежу в спальне, которую Артур любезно предоставил мне отдельно от себя, потому что ему "нужно выспаться перед завтрашней прогулкой в горы".

Выспаться.

Мой муж решил выспаться, в то время как его брат-дикарь сжег все мои нервные окончания дотла одним только присутствием.

Я ворочаюсь на скрипучей кровати. Простыни пахнут чужим. Луна заглядывает в окно, и я проклинаю себя за то, что не закрыла ставни. Потому что при лунном свете мои мысли становятся еще более развратными.

Я представляю его руки. Тяжелые. Уверенные. Ту ладонь, которая шлепнула меня по попе, когда я висела в окне. Пальцы, скользнувшие под кружево. То, как он дышал мне в ухо за ужином.

Мне жарко. Я сбрасываю одеяло, но легкая ночная сорочка все равно кажется мне жаркой. Мои бедра сжимаются сами собой, и я с ужасом понимаю, что трусики снова влажные.

– Прекрати, Аглая, – шепчу я в подушку. – Ты замужем. У тебя муж. Он просто... дурак. Но это не повод...

Дверь открывается без стука.

Я замираю.

– Ты не спишь, мой персик, – это не вопрос. Это констатация факта.

Сулейман стоит в дверном проеме, залитый лунным светом. На нем только свободные штаны, низко сидящие на бедрах. Торс голый. И от этого зрелища у меня пересыхает во рту.

Я должна кричать. Должна позвать Артура. Должна вскочить и вытолкать этого наглеца вон.

Вместо этого я приподнимаюсь на локтях, и сорочка сползает с плеча, открывая его лунному свету.

– Ты не имеешь права сюда входить, – мой голос звучит хрипло. Неубедительно.

– Не имею, – соглашается он, делая шаг вперед. Босые ступни бесшумно ступают по деревянному полу. – Но я вошел. И ты не позвала мужа. Почему?

– Потому что не хочу будить.

– Врешь.

Он подходит к кровати. Садится на край. Пружины скрипят под его весом. От него пахнет ночной прохладой, дымом, и этим его диким, животным запахом, который ударяет мне в голову крепче любого вина.

– Почему ты не спишь, Аглая? – его голос низкий, почти мурлыкающий. – Почему мечешься в этой постели, как рыба на суше?

– Душно.

– Душно? – он усмехается. – Или жарко? Скажи мне. Я хочу слышать это от тебя.

Его рука ложится на мое колено через тонкую ткань сорочки. Просто лежит. Тяжелая. Горячая. Я чувствую каждый палец, каждый шрам на этой ладони.

– Сулейман, это безумие, – шепчу я, не отводя взгляд от его глаз. В темноте они кажутся черными, бездонными. – Твой брат...

– Мой брат спит, – перебивает он. – И знаешь, что мне сказал мой брат перед сном? "Аглая нервничает. Может, успокоительное ей дать?" Представляешь? Он хочет дать тебе таблетку. А я хочу дать тебе кое-что другое.

Его пальцы начинают движение вверх по моему бедру. Не спеша. Смакуя каждый сантиметр.

– Что ты делаешь? – выдыхаю я.

– Дегустирую, – его ладонь добирается до края трусиков. – Я же говорил. Персик нужно пробовать медленно. Со смаком. Сначала кожицу на вкус...

Он наклоняется и проводит носом по моей ноге. От колена до бедра. Вдыхает. Я дрожу.

– Потом нежно сжать... – его рука сжимает мое бедро, и я выгибаюсь навстречу. – Чувствуешь, какая ты мягкая? Господи, Аглая. Ты даже мягче, чем я думал. А я думал об этом каждый час с того момента, как увидел твою круглую попку в окне.

– Ты извращенец, – шепчу я, но мои пальцы сами вцепляются в его плечо. Кожа горячая, плотная, под пальцами перекатываются мышцы.

– Да, – легко соглашается он. – Твой извращенец. Сегодня. Сейчас.

Он рывком притягивает меня к себе, так что я оказываюсь сидящей, прижатой к его голой груди. Моя сорочка задирается, обнажая все, что можно. Стыд должен сжечь меня дотла. Вместо этого я чувствую, как между ног становится влажно и горячо.

– Посмотри на меня, – приказывает он, и я поднимаю глаза. – Ты хочешь этого. Твое тело хочет. Не ври мне. Я чую запах твоего желания. Он слаще любого меда.

Он проводит пальцами по моей щеке, по губам. Я прикусываю подушечку его пальца. Легко. Почти невесомо. Он стонет. Гортанно, низко, так, что у меня внутри все сжимается.

– Одна моя знакомая сказала: "Настоящий мужчина – тот, после которого у женщины трусы остаются висеть на люстре", – хрипло говорит он, и я смеюсь, нервно, потому что его рука уже гладит меня там, через тонкое кружево. – Я сниму твои трусики, Аглая. Но они не полетят на люстру. Они полетят в пропасть. Потому что сегодня ты будешь без них. И завтра. И послезавтра.

– У меня есть муж, – последняя жалкая попытка спасти тонущий корабль.– И где этот муж, когда его жена дрожит в чужих руках? – его губы находят мою шею. Целуют. Кусают. Я чувствую, как он улыбается. – Спит, Аглая. Твой муж спит. А я тут. Я тут для тебя.

Он переворачивает меня на спину одним плавным, властным движением. Нависает сверху, опираясь на локти. Его торс прижимается к моей груди, и я чувствую каждый мускул, каждый удар его сердца.

Быстро. Сильно. Не так, как у Артура.

– Я хочу смотреть на тебя, когда ты будешь кончать, – говорит он, и это так откровенно, так пошло, что я краснею даже в темноте. – Я хочу запомнить твое лицо. Каждую гримасу удовольствия. А потом я хочу повторить. И снова. Пока ты не забудешь, как тебя зовут.

– Меня зовут Аглая, – шепчу я.

– Нет, – его палец находит клитор через ткань, и я выгибаюсь дугой, вцепляясь ногтями ему в спину. – Тебя зовут "мой персик". Только для меня. На эту ночь. На все ночи.

Он стягивает мои трусики. Грубо. Рывком. Кружево трещит. Я слышу этот звук, и у меня темнеет в глазах.

– Скажи "да", – требует он, и в его голосе нет просьбы. Только приказ. – Скажи, что ты хочешь меня.