Глава 7

Три месяца спустя. Москва. Моя новая жизнь.

Развод дался мне легче, чем я ожидала. Артур даже не спорил. Подписал все бумаги, глядя в телефон. Сказал только: «Ты изменилась, Аглая. Я не знаю, что на тебя нашло на Кавказе, но ты стала другой. И не в лучшую сторону изменилось».

Я промолчала. Не стала говорить ему, что именно нашло на меня на Кавказе. И кто. И как много раз.

Квартира – однушка в спальном районе, с окнами на серую панельку напротив. Мебель из ближайшего магазина и тишина. Так себе гнездышко, но мое.

Хотя последнего мне иногда не хватает. Сильно. До боли внизу живота по ночам, когда я просыпаюсь мокрая от собственных снов.

Я не рассказывала Сулейману. Не звонила, не писала. Сменила номер. Заблокировала его в соцсетях. Благо он там почти не появлялся. Вычеркнула, как могла.

Но организм – умная сука. Он запомнил. И через месяц после той поездки тест показал две полоски.

Беременна.

Я смотрела на них и смеялась. Истерично, в голос, в пустой ванной комнате. Потому что бог, если он существует, – тот еще тролль. Угораздило же меня залететь от кавказского дикаря, который, как выяснилось, женат и ждет ребенка от другой.

Я решила оставить. И не говорить никому, чей это ребенок. Скажу всем – от мужа. От бывшего мужа. Мало ли как бывает. Артур поверит. Он вообще ничему не удивляется.

Теперь я сижу на подоконнике, глажу округлившийся живот и смотрю на дождь за окном. Четыре месяца. Живот уже заметный, особенно в обтягивающих платьях. Я стала еще пышнее. Грудь налилась, соски потемнели. Иногда я трогаю себя в душе и представляю его руки, его рот, его голос: «Мой персик».

И плачу. От гормонов. От обиды. От того, что хочу того, чего нельзя.

Сегодня суббота. За окном ноябрьская слякоть. Я завариваю чай с имбирем и включаю сериал, чтобы не думать.

Стук в дверь.

Я не жду никого. Друзья? У меня их почти не осталось. Курьер? Я ничего не заказывала.

Смотрю в глазок.

Сердце останавливается. Потом бьет где-то в горле, в висках, между ног.

Сулейман.

Он стоит в темном пальто. Волосы чуть длиннее, чем были. Лицо осунувшееся, глаза запавшие. И эти глаза смотрят прямо на глазок, будто знает, что я там.

Он стучит снова. Громче.

– Аглая, – его голос. Низкий, хриплый. Я скучала по этому голосу так, что у меня подгибаются колени. – Я знаю, ты там. Открой. Пожалуйста.

Сто лет прошло, а он все такой же. «Пожалуйста» от него как нож в сердце.

Я должна не открывать. Вызвать полицию. Сделать вид, что меня нет дома. Я беременна от женатого мужчины, и это неправильно. Это грех. Это боль.

Мои руки сами поворачивают замок.

Дверь открывается.

Он делает шаг внутрь, и я отступаю, вжимаясь в стену прихожей. Моя рука инстинктивно ложится на живот.

Он смотрит на мой живот.

Сначала не понимает. Потом его глаза расширяются. Брови съезжаются к переносице. – Аглая... – выдыхает он, и в этом одном слове столько всего.

– Уходи, – говорю я. Голос дрожит. – У тебя есть жена. У тебя будет ребенок. А это... это не твое.

Я вру. Конечно, это его.

– Какая жена? – Он нахмурился. – О чем ты?

– Хватит притворяться, – я чувствую, как слезы подступают к горлу. – Марьям. Которая приходила, пока тебя не было. С животом. Сказала, что она твоя жена, и вы ждете ребенка. Я все знаю, Сулейман. Я уехала, потому что не хочу быть разлучницей. Уходи. Пожалуйста. Уходи, пока я не разревелась.

Он замирает. Абсолютно. Как статуя. Только желваки ходят на скулах.

– Марьям, – повторяет он медленно, будто пробуя имя на вкус. – С животом. Сказала, что моя жена.

Он делает шаг ко мне. Я вжимаюсь в стену сильнее, но рукой все еще прикрываю живот. Защищаю.

– Аглая, – говорит он, и в его голосе появляется сталь. – У меня нет жены. Не было. Нет. И никогда не будет, кроме одной женщины, которая сейчас смотрит на меня как на врага.

– Что?

– Марьям – дочь моего дяди. Ей семнадцать лет. Она не замужем. И ребенок у нее не от меня. У нее вообще нет ребенка, – он делает еще шаг. – Это была подстава. Я узнал позже. Когда вернулся домой, а тебя не было. Ты уехала. Твой телефон не отвечал. Артур сказал, что вы разводитесь и что ты не хочешь меня видеть.

– Какую подставу? – мой голос звучит жалко. Я чувствую, как подкашиваются ноги.

– Старшие не хотели, чтобы я связывался с москвичкой. Они подослали Марьям. Сказали ей надеть под платье подушку и наплести тебе про беременность. Чтобы ты уехала. И уехала навсегда.

Я смотрю на него. В его глазах – правда. Такая голая, больная правда, от которой у меня начинает кружиться голова.

– Зачем им это? – шепчу я.

– Потому что они хотят, чтобы я женился на своей, – он горько усмехается. – На послушной девочке из хорошей семьи. Которая будет сидеть дома, рожать детей и не задавать вопросов. А ты... Ты не такая. Ты говоришь, что думаешь. Ты смеешься громко. Ты ездишь на лошадях в белом платье без трусов. Ты – моя. И они это поняли. И испугались.

– Я носила трусы, – слабо возражаю я, и он вдруг улыбается. Впервые за этот разговор. Улыбка – как солнце из-за туч.

– Носила. Пока я их не порвал, – напоминает он. – Иди сюда.

Он протягивает руку. Я не двигаюсь.

– Сулейман, я беременна, – говорю я, и в голосе – истеричные нотки. – Это твой ребенок. Но если ты врешь про жену...

– Позвони Марьям, – он достает телефон. – Я найду ее номер. Спроси сама. Или спроси любого в ауле. Все знают, что я не женат. Кроме тебя, потому что ты не спросила. Ты просто поверила и уехала. Уехала от меня, Аглая. Забрала моего ребенка и уехала.

Он делает шаг, и теперь между нами полметра. Я чувствую его запах. Дым, кожа, что-то острое, мужское.

– Я испугалась, – признаюсь я. – Я подумала, что стала той, кого ненавижу. Любовницей. Разлучницей. А потом поняла, что беременна. И решила, что справлюсь одна.

– Справишься одна? – он качает головой. – Ты глупая женщина, Аглая. Самая умная дура, которую я встречал.

Он берет меня за руку. Снимает с живота. И кладет ладонь туда, где под кожей растет наша кроха.

Он смотрит на свой ладонь на моем животе. И вдруг я чувствую, как его рука дрожит. Этот большой, сильный, грубый мужчина дрожит.

– Ребенок, – выдыхает он. – Мой ребенок. В тебе, – он поднимает глаза на меня. В них влажный блеск. – Ты меня простишь? За то, что я не уследил. За то, что Марьям пришла. За то, что я не догнал тебя тогда. Я искал тебя, Аглая.

Я смеюсь сквозь слезы. Потому что это так глупо. Так по-человечески. Так по-нашему.

– Ты поэтому выглядишь как зомби? – спрашиваю я, проводя пальцами по его щеке. Щетина колется.

– Я не спал, – признается он. – Думал о тебе. Каждую ночь. Кончал в кулак и представлял твой рот, твою киску, твой голос: "Сулейман, еще".

– Пошляк, – всхлипываю я.

– Твой пошляк, – он наклоняется и целует меня. Легко, почти невесомо. Пробует на вкус. Отстраняется.

– Прости меня, персик, – шепчет он. – Я больше никогда никуда тебя не отпущу. Даже если придет армия. Даже если весь аул будет против. Ты моя. И ребенок наш. И точка.

Я смотрю на него. На этого неотесанного, хамоватого, горячего дикаря. Который сейчас стоит в моей тесной прихожей, пахнет дымом и говорит такие слова, от которых плавится сердце.

– У тебя действительно нет жены? – последний раз переспрашиваю я.

– Клянусь тебе, – он поднимает руку. – Чем хочешь. Жизнью. Этим ребенком. Нет у меня ни жены, ни невесты, ни любовницы. Только ты. И с тех пор, как ты уехала, я даже не смотрел на других женщин. Я сох по тебе, Аглая. Я пил горную воду и представлял, что это твои соки.

– Фу, – морщусь я, но улыбаюсь. – Ты отвратителен.

– Знаю, – он улыбается в ответ. И его улыбка – самая красивая, что я видела. – Но ты меня любишь.

Не вопрос. Утверждение.

Я молчу. Потому что если я скажу это вслух, то все станет по-настоящему. А я еще не готова.

Но он и так все видит. Читает по моим глазам, по тому, как мои пальцы вцепились в его свитер, по тому, как мое тело прижимается к нему, несмотря на живот.

– Ты переедешь ко мне, – говорит он. – В Москву или на Кавказ. Выбирай. Но жить будем вместе. Я не хочу просыпаться без твоей задницы рядом.

– А если я выберу Кавказ?

– Тогда я построю тебе дом. С видом на горы. И буду каждое утро приносить тебе завтрак в постель. И каждый вечер снимать с тебя трусики зубами.

– У меня уже нет трусиков, которые ты не порвал бы, – жалуюсь я.

– Купим новые. Оптом, – он целует меня в лоб, в щеку, в уголок губ. – Скажи, что ты моя, Аглая. Пожалуйста. Я умоляю. Я, Сулейман, который никогда никого ни о чем не умолял, умоляю тебя. Скажи.

Я смотрю на его лицо. На этого сильного мужчину, который сейчас выглядит как мальчик, боящийся получить отказ.

– Я твоя, – говорю я. – Твой персик. И больше ничей.

Он выдыхает. Так шумно, будто все это время не дышал.

– И ребенок твой, – добавляю я тихо. – Если ты готов. Если не сбежишь.

– Сбегу? – он хватает меня за талию и приподнимает, не обращая внимания на мой вес, на мой живот, на то, что мы оба взрослые люди с кучей проблем. – Я скорее горы сверну, чем сбегу от тебя.

Он кружит меня по прихожей, и я смеюсь, вцепившись в его плечи.

– Поставь, у меня голова кружится, – прошу я.

Он ставит. Не отпускает.

– Аглая, – говорит он серьезно. – Я люблю тебя. Я не говорил этого раньше, потому что не умею. Не умею говорить красиво. Но я люблю. А теперь ты носишь моего ребенка, и я люблю тебя так сильно, что готов убить любого, кто посмотрит на тебя косо.

– Даже Марьям? – подкалываю я.

– Марьям я надеру уши. И ее матери. И отцу. И всему их роду, – рычит он. – Но сначала я хочу отвести тебя в спальню. Не для секса, – добавляет он, видя мой округлившийся живот. – Для того, чтобы обнять. Положить руку на живот. И почувствовать, что моя семья здесь. Со мной.

Я веду его в спальню. Свет не включаем. Только ночник, луна за окном и его руки, которые сначала осторожно, почтительно гладят мой живот, потом смелеют, поднимаются к груди, потом снова опускаются.

– Ты стала еще красивее, – шепчет он, целуя меня в шею. – Беременные женщины... они самые вкусные. Как персик в сиропе.

– Опять про еду, – смеюсь я.

– Это комплимент, – он ложится рядом, притягивает меня к себе спиной. Кладёт ладонь на живот. И мы лежим так. Долго. Молча.

Потом он говорит:

– Я больше никогда не позволю тебе сбежать. Договорились?

– Договорились, – отвечаю я и чувствую, как внутри шевелится что-то маленькое, живое.

Или это просто радость? Или любовь?

Наверное, и то, и другое. И третье.

Потому что в этой тесной однушке, в спальном районе Москвы, под стук дождя и его ровное дыхание, я понимаю: я дома.

Не там, где стены. А там, где он.

Мой дикий, неотесанный, хамоватый, горячий кавказский дикарь.

Который будет отцом моего ребенка.

И которого я, кажется, тоже люблю.

– Сулейман? – шепчу я.

– М-м-м?

– Я тоже тебя люблю.

Он замирает на секунду. Потом прижимает меня к себе так сильно, что трещат ребра.

– Спасибо, – говорит он. Просто. Искренне. – Спасибо, мой персик.