42

— Милая, ты сегодня рано ушла на работу… — голос Севы спокойный, чуть-чуть волнения, но в пределах нормы, — проснулся, тебя нет уже…

Я растерянно молчу, смотрю широкую спину Ивана, возящегося в кухонной зоне с кофе. Он не поворачивается, но явно все слышит.

Не торопится вмешиваться, позволяя мне сделать первый шаг. Как вчера вечером.

— Я встречалась с Машей, — говорю я, сразу обрубая все возможные игры. Не умею, не люблю. И не считаю нужным щадить. Больше.

По ошарашенному молчанию в трубке понимаю, что правильно делаю. И даже более того: надо было раньше так поступить. Сразу, как только узнала про любовницу. Не выдумывать себе сущностей, не пытаться оправдать мужа. Просто сразу все выяснить. Глаза в глаза. — Нам надо поговорить.

— Милая… — голос Севы до сих пор растерянный, — не понимаю, о чем ты… Ты где? На работе?

Закрываю глаза, перебарывая в себе желание заорать.

Я не хочу играть.

А Сева, похоже, не против. Плохая игра по старым правилам. Вдруг получится? Я же такая легковесная дурочка…

— Нет, Сева, — отвечаю я, — я не на работе. У меня сегодня окна до двенадцати.

— А… Где ты? Милая, что происходит? Тебе кто-то что-то наговорил?

— Я буду дома через час.

— Но где ты…

Я отрубаю связь, смотрю на Ивана, невозмутимо разливающего темный, завораживающе пахнущий кардамоном и корицей кофе из турки по чашкам.

В его огромных ладонях турка кажется совсем маленькой. Но чашки, большие, не кофейные, наполняются до краев.

— Я приготовил омлет, — говорит Иван спокойно, — идем позавтракаем.

Молчу, изучая его невозмутимое лицо. И вопросы, те самые, что так и не удалось задать сегодня ночью, сами собой возникают в голове.

— А потом я отвезу тебя… к Севке. — После паузы продолжает Иван.

— Я сама доеду.

— Нет.

Он отказывает мне спокойно, без напряжения и наезда. И во взгляде, устремленном на меня поверх кружки с кофе, нет даже намека на сомнение. Что послушаюсь. Его нельзя не послушаться.

Я встаю с разворошенной кровати, тщательно драпируюсь простынью, прохожу в кухню-гостиную, стараясь держаться прямо под внимательным жестким взглядом.

Возможно, Иван все сделал для того, чтоб я пришла к нему этой ночью. Возможно, он уже распланировал наше с ним дальнейшее… общение. И, вероятно, мне куда легче сейчас просто подчиниться, пустить все на волю судьбы и этого властного серьезного мужчины. Он ведь способен решить все мои проблемы. Стоит лишь позволить. Так легко позволить.

Но за эти месяцы одинокого противостояния судьбе, не совсем удачного, того самого, которое запросто поглощает слабых, я поняла одну простую вещь: больше никогда я не буду ничего пускать на самотек. Не буду бездумно подчиняться мужчине. Не буду слепнуть от счастья. Потому что в темноте прячутся чудовища. И они с огромной радостью жрут тех, кто остается без поддержки и защиты. Сегодня Иван меня решил защитить. А завтра?

Да и защита ли это? Или новая клетка?

Так смешно: я когда-то читала о женщинах, которых берут в плен, заставляют делать то, чего хочет их повелитель. И мне казалось, что это все — средневековая дикость, что такого никогда не случится со мной, да и с любой нормальной, образованной, думающей женщиной. И не замечала, как все эти годы так или иначе я тоже жила в такой вот клетке.

Делала все, чего хотел Сева, не задумывалась, откуда у него взялись деньги на открытие бизнеса, куда он ездил “по работе”. Почему не хотел детей. У меня даже мысли не возникало не доверять ему. Любовь слепа.

И я была слепой.

А сейчас… Сейчас я вспоминаю все, что было до трагедии. И в голове возникают все нестыковки, все странные слова, поведение, которое не казалось в тот момент странным. Которому находилось оправдание. Ведь так легко оправдать того, кого любишь, да?

И сейчас тоже может быть легко. А потом? Как мне будет потом?

Мои мысли отдают паранойей, но с некоторых пор мне лучше параноить, чем дуреть от любви.

— Я поеду одна, — говорю я, твердо глядя в глаза Ивана, — это мой муж, мне с ним и говорить. Про тебя не скажу.

— Я скажу, — усмехается Иван, и эта усмешка, словно трещина, прорезавшая монолит, странная, не затрагивающая глаз, — он все равно узнает. Когда ты переедешь ко мне.

— Я не перееду, — слова даются неожиданно легко. Я ждала такого и заранее понимала, что отвечу.

— Вот как? — Иван ставит кружку на стол и мягко двигается в мою сторону, — почему?

Сжимаю сильнее простынь у груди, но взгляда не отвожу.

Иван похож на хищника сейчас, даже больше, чем сегодня ночью. Подкрадывается к добыче, мышцы на руках бугрятся в неосознанном напряжении. Взгляд холодный, словно в прицел смотрит. Охотник.

Надоело быть добычей.

— Ты ведь узнал Маше давно? — не двигаюсь с места, не провоцирую. Словами бью. Это вернее.

И, судя по тому, что хищник тормозит, оглядывая меня с ног до головы и невольно раздувая ноздри, удары попадают в цель.

Права я, значит. Боже, как я устала от этих мужчин! От их непоколебимой уверенности, что только они знают, как лучше. Для меня!

— И про то, куда делись деньги, да? — продолжаю я, — куда делись кредиторы, Иван? Я теперь должна тебе, да?

— Ты ничего не должна, — говорит он после небольшой паузы. И делает еще шаг. Крохотный. Даже не шаг, маленькое движение навстречу. — Я с Севкой сам разберусь.

— Вот как? — я все же не выдерживаю, очень уж он довлеющий, и огнем от его голой груди пышет, дышать тяжело становится. Делаю шаг в сторону и сажусь в кресло, боясь, что упаду.

Иван отслеживает мои перемещения, чуть щурит глаза, не двигаясь больше с места.

Вскидываю подбородок, зеркалю его неосознанно:

— Когда узнал, Иван?

Он пару секунд молчит, видимо, решая, что делать: говорить или прекратить все. Любым способом. Это способ легко отслеживается в невольном взгляде на разворошенную кровать. Меня продирает дрожью. Он может это сделать, да. И делал сегодня ночью не раз.

Я подчинюсь. Опять. Но надолго ли?

Иван, похоже, тоже просчитывает ситуацию, а потом со вздохом засовывает кулаки в карманы спортивных штанов, опирается бедрами на столешницу.

— Практически сразу, — выдыхает он, изучая мою реакцию на свои слова. И продолжает, так и не дождавшись ничего вразумительного. — У Матвея… Связи в структурах. Отец. Пробили сразу по кредиторам. И всем заплатили.

“Заплатили” в его интонации как-то неправильно звучит, но я решаю не заострять. Потом.

— А про Машу?

— Тогда же, — он тянется к пачке сигарет, щелкает зажигалкой, выдыхает дым, — по банковским операциям отследили, там сложности нет. Севка думал, что зачистил, но…

— Он знает, что ты знаешь?

— Конечно, — пожимает плечами Иван, — сразу, как в себя пришел.

— То есть, он созванивался с ней при тебе?

— Алин… — Иван, судя по всему осознав, к чему все идет, меняет тон, делая его более примирительным, чуть ли не просящим, — в любом случае, ты бы узнала… Просто…

— Просто он твой брат, я поняла, — киваю я, — как там… Братская круговая порука?

— Алин…

— А когда мне собирались сказать?

— Это Севка должен был говорить, — отвечает Иван, — я думал, он сказал. И потому ты…

Я не выдерживаю и смеюсь. Долго, взахлеб. До слез.

Прихожу в себя в объятиях Ивана. На его коленях.

Он гладит меня по голове, словно маленькую, держит, и от ладоней его идет привычный сладкий жар. Тянет подставиться под эту огненную ласку, тянет забыться в его руках. Это так просто, так приятно.

Сладкое забытье, словно в сказке про мертвую царевну… Только тут наоборот. Принц поцелует, и я провалюсь в беспамятство…

Иван трогает меня губами, мягко колет бородой шею и затылок, запуская волны дрожи по коже.

— Не думай о нем больше, — шепчет он, — не думай… Я сам все решу.

— Боже… — выдыхаю я, — как вы мне все надоели. Как вы достали меня. Как я хочу от вас избавиться! От обоих!

Судя по всему, совсем не этих слов ждал Иван, потому что замирает, и я умудряюсь выкрутиться из его рук, встать и, подбирая по пути разбросанную одежду, сбежать в ванную.

Там я смотрю на дверь без замка, ожидая, что вот-вот она откроется…

Но Иван не торопится продолжить преследование, и я, выдохнув, одеваюсь.

Смотрю на себя в зеркало, в который раз удивляясь, насколько разные люди оттуда на меня каждый раз глядят.

Напуганная женщина, загнанная в угол жертва.

Предательница, забывшая о брачных клятвах, позволившая себе пожелать другого мужчину.

Дура, узнавшая слишком много об окружающем ее мире.

И сейчас… Кто я сейчас?

Из ванной иду сразу к входной двери, обуваюсь.

Иван появляется в прихожей, все еще полуголый, смотрит, как я собираюсь, складывает мощные руки на груди.

Он невероятно хорош сейчас, и я с тоской думаю, что это — наша последняя встреча. Верней, встреча-то не последняя, но последняя — вот такая. Не будет больше бешеных ночей, не будет властного шепота, которому так сладко подчиняться, забываться, укрываясь от всего мира в горячих сильных руках.

Коротким было мое забытье. Но это и к лучшему.

Привыкнуть не успела.

— Алин, я думаю, что тебе не стоит рубить с плеча, — говорит Иван, поймав мой взгляд, — да, я не сказал сразу… Но ты же понимаешь, что Севка — мой брат. Я и без того… Накосячил.

— Мне надоело быть понимающей, — сухо отвечаю я, — можно мне чуть-чуть себя начать понимать? Для разнообразия?

С этими словами я дергаю дверь и выхожу на улицу.

Жадно глотаю утренний свежий воздух, все еще морозный, все еще не совсем весенний и в то же время, словно бы намекающий на перемены, пробуждение и то, что вот она, весна, она уже пришла. Она уже здесь.

И как-то даже мысли становятся прозрачней, светлее.

Иду, засунув руки в карманы пуховика, холодный воздух кусает голые ноги, напоминая, насколько я вчера сошла с ума.

Торможу у витрины кафе, смотрю в отражение на себя, нелепую, в слишком большом и каком-то нескладном пуховике, в дутиках на босу ногу…

И решительно толкаю дверь в заведение.

Меня тут же окутывает кофейный аромат, и так спокойно на душе становится. Заказываю себе большой капучино с корицей и, пока жду такси, с огромным наслаждением выпиваю кофе, стоя у длинного столика возле окна.

Там, снаружи, синее-синее небо и капель.

Солнечные лучи пронизывают меня, кажется, насквозь. И это хорошо. Это — правильно.

Как там сказала эта странная женщина в парке, так вовремя случившаяся в моей жизни?

“Жизнь — суть движение”?

“То, что за поворотом, даст нам силы для дальнейшей борьбы”?

Я смотрю на зарождающуюся весну и думаю о том, что даже то, что изначально казалось ужасной ошибкой, слабостью, в итоге, дает силы для дальнейшей борьбы.