Глава 26

Вера Часы заточения легко превратятся в пытку, если бездействовать. Ничего хорошего от Алексея Матвеевича ждать не приходится, поэтому мне нужно или бежать, или быть во всеоружии, чтобы дать ему отпор. Поковыряв дверь, понимаю, что она закрывается и открывается неким хитрым механизмом, тайну которого мне не разгадать. Здесь нет ключа. Люк тоже закрыт. Хитрый волчара. Даже сейчас, при всей своей власти и безнаказанности, он всё равно организовал пути для бегства из собственного дома. Уверена, люк ведёт не в гараж и не в подвал, а далеко за пределы немаленького участка Переверзевых. Поразмышляв, прихожу к выводу, что Фил не в курсе наличия в доме подобного бункера. Иначе, Алексей Матвеевич не поместил бы меня сюда. И даже если сын будет следить за отцом, это ничего не даст. Не знаю, насколько сейчас Фил вхож в кабинет отца, но вряд ли ему придёт в голову искать меня в шкафу. Обшариваю ящики тумбочки. Один из них, самый узкий, оказывается небольшим сейфом. Во втором валяются перетянутые резинками две увесистые пачки долларов и рублей. Интересно, что же тогда лежит в сейфе, если не деньги. Корона Российской Империи туда вряд ли влезет, а вот яйца Фаберже… Какие к чёрту яйца! Холодею от осенившей меня догадки. Пистолет там лежит, а может два. Вытащив шпильку из волос, принимаюсь ковырять замок. Взломщик из меня, увы, никакой. Лезу в нижний ящик. Там лежит несколько книг, одна из них – «Грозовой перевал»6. Странный выбор для отмороженного бандита и прожжённого дельца. Я не читала этот роман, знаю, только что мама его очень любит. Она несколько раз предлагала мне прочитать эту книгу, но я почему-то всякий раз начинала и откладывала её. Книга выглядит старой, и я пролистываю её пожелтевшие страницы. Из неё выпадает несколько фотографий. Затаив дыхание, сажусь на пол и, приглядевшись, понимаю, кто на них изображён. Моя мать и Алексей Матвеевич. Не знала, что мать так ярко красилась, носила кожанки, мини-юбки и колготки в сетку. В старом семейном альбоме таких фоток нет. На всех фотографиях Алексей Матвеевич обнимает мою мать так, словно прикрывает её со спины от всего мира. Знакомый хищный взгляд смотрит прямо в душу. Фил похож на отца, только я никогда не видела у него такого тяжёлого взгляда. Правда, когда мы вчера были близки, что-то похожее проскальзывало в его глазах. Но это было тягучее, как мёд, и крепкое, как виски, желание. Мать и Алексей Матвеевич тут ещё подростки, но не выглядят таковыми. Прихватив из-под кровати бутылку минералки, забираюсь с фотографиями и книгой на кровать. Похоже, пришла пора познакомиться мне с этим романом. На обложке изнутри надпись: «Алексу от Лёли на долгую память». Усмехаюсь. Папе мать никогда не разрешала так себя называть, но её давняя подруга звала её именно так, когда «девчонки» иногда собирались посидеть с горячительными напитками. В этот раз я утопаю в книге с первой страницы и не замечаю, как подбираюсь к последней. Что это было? Я не знаю, сколько прошло времени, день сейчас или уже ночь. Моё разгулявшееся воображение с трудом отпускает меня с вересковых просторов Уэст-Йоркшира. Мне до сих пор зябко, словно я всё это время провела посреди суровой пустоши, время от времени, забредая в мрачные постройки Грозового перевала, лишённые какой бы то ни было прелести и радости. Лишь немного я отогревалась, когда читала про поместье Мыза скворцов. Я даже не заметила, погрузившись в историю любви и ненависти Кэтрин и Хитклифа, как опустошила двухлитровую бутылку воды. Моё лицо всё ещё мокро от слёз. Для меня неожиданно открылась философия жизни Переверзева-старшего. Алексею Матвеевичу нравилось подчинять себе других, при этом сам он никому и, думаю, никогда, не подчинялся. Так же, как и моя мать. Недаром она у меня всегда ассоциировалась с пантерой из сказки про Маугли. Я не могу сейчас точно сказать, что больше в этом романе – красоты или уродства, но столько страсти и тёмной романтики я не встречала ни в одной книге. Любовь Кэтрин и Хитклифа оказалась даже сильнее смерти, но в ней столько разрушающей силы зла, что оно порушило не только их жизни, убив одного, а второго доведя до сумасшествия. Я нашла страницу с запавшими в душу словами Хитклифа: «Не я разбил твоё сердце – ты разбила его, а разбив своё, ты разбила и моё». Мне показалось сегодня, что мать старалась вести себя сдержанно, но Алексей Матвеевич, под всей своей напускной вежливостью, словно хотел унизить её каждым своим словом. Но страсть их вышла из-под контроля. Страшно подумать, какой рванул между ними взрыв, когда я сбежала. Времени-то прошло всего ничего, до того, как Алексей Матвеевич сел в машину. И то, что он был на взводе, бросалось в глаза. И теперь он готов свою страстную неутолённую любовь излить на меня? Провести, так сказать, работу над ошибками, построив отношения с дочерью, когда-то бросившей его возлюбленной. Сейчас я на сто процентов уверена, что моя мать бросила его. И теперь даже не возьмусь судить, кто из них был прав, а кто виноват. Снова листаю страницы: «… точно ли мистер Хитклиф человек? Коли это так, то не сумасшедший ли он? А коли не сумасшедший, то не дьявол ли?». Кэтрин и Хитклиф потеряли себя, свою индивидуальность, отождествляя себя друг с другом. Неужели и в наших с Филом родителях жила такая же страсть в прошлом? Как они сумели пронести её через всю жизнь, при этом всё больше взращивая в сердцах лютую ненависть и проецируя её даже на детей некогда близкого человека. Любовь Алексея Матвеевича, как и любовь Хитклифа, больше похожа на жажду обладания. Что может быть более разрушительным, чем безрассудная любовь, переродившаяся в ненависть, при этом оставаясь любовью? Не может так любить взрослый разумный человек. В Переверзеве-старшем до сих пор жив неудовлетворённой жизнью подросток. От того ему и смешно, что я записываю его в старые пердуны. Если к этому добавить отсутствие каких бы то ни было моральных ценностей, всё встаёт на свои места. Как и почему в действительности мать решила выйти замуж за моего отца я теперь вынуждена перенести в загадки. В её любовь к нему я больше не верю. И, какая бы мать ни была хорошая актриса, отец, вероятно, тоже не уверен в её чувствах. Выходит, вся наша семейная жизнь строилась на лжи? Они обманывали друг друга, обманывали меня. Дыхание сбивается. Здесь достаточно воздуха, а мне его вдруг дико не хватает. И что теперь? Мне придётся отвечать за уязвлённое самолюбие Алексея Матвеевича? Его злость и агрессия в любом случае холодным ливнем прольются на меня. Даже если на мгновение представить, что я бы вдруг решила подчиниться Переверзеву-старшему, что само по себе невозможно. А всё потому, что я не мать, не та Лёля, которую он любил и любит до сих пор. Я, мой отец, а теперь и Фил, получается, не более чем жертвы, попавшие в жернова их любви и ненависти. Муж Кэтрин, Эдгар, был несчастен из-за любви жены к Хитклифу, из-за её потери он спился и впал в игровую зависимость. Мой отец никогда не напивался, но выпить любил. А вдруг он влез в какие-нибудь карточные долги и, действительно, стал брать взятки, чтобы погасить их? Я свято верила в непогрешимость отца, но после прочитанного романа, уже ни в чём не уверена. Моя мать – сильная женщина. В отличие от Кэтрин она выжила в этой борьбе. Была ли мать столь же эгоистична, надменна и тщеславна в молодости, я не знаю. Зато в её выдержанном характере иногда случаются сбои, и она, пусть и на короткий срок, в момент умеет превратиться в истеричку. Но срывалась она обычно только на меня, и став старше, я понимаю, что чаще за дело. В своей увлечённости учёбой, я порой пренебрегала порядком. А если к этому прибавить то, что мама мастер манипуляций, то штрихи к портрету её прообраза собраны в полном наборе. При всём моем страхе и отвращении к Алексею Матвеевичу в моём сердце вдруг просыпается сострадание. Одержимость Переверзева-старшего не более чем болезнь, но моей любовью, даже если бы я его любила, вылечить его нельзя. Да и можно ли его исцелить? Спустя столько лет это уже хроническая болезнь. Наши с Филом родители взрослели в страшное время, и оно наложило неизгладимой отпечаток на их жизнь и, что не менее страшно, вот-вот сломает наши с Филом судьбы. Мои мысли обрывает распахнувшаяся дверь. Алексей Матвеевич нетвёрдо стоит на ногах, и запах коньячных спиртов заполняет всё маленькое пространство, которое вот-вот станет полностью замкнутым.