Глава 29

Вера Я плачу, и кровь на лице Фила, смешавшись с моими слезами, медленно стекает по его разбитой щеке. Его глаза закрыты, но он всё ещё дышит. От собственной беспомощности хочется рвать и метать. Я рядом с Филом, но ничем не могу помочь ему, потому что сама не в силах даже пошевелиться. – Вера, – хриплый голос вырывает меня из сна. Открываю глаза и упираюсь взглядом в опухшее лицо Алексея Матвеевича. Склонившись надо мной, он вытирает тыльной стороной ладони слёзы с моего лица. – Почему ты плачешь? Вжимаюсь в кровать, от страшного сна меня всю трясёт. – Филипп… Что с ним? – А что с ним? – на переносице Алексея Матвеевича залегает глубокая складка. От него разит перегаром, и я, задержав дыхание, пытаюсь сесть, но меня тут же припечатывает к постели тяжёлая рука. – Мне сон приснился, – вспоминаю с кем имею дело. С умалишённым надо говорить спокойно и объясняться как с дитём. – Будто Филипп лежит весь в крови… Алексей Матвеевич ещё больше хмурится, будто вспоминает что-то. Но явно в его памяти образовались пробелы. Садится на кровати и сжимает виски. – Твою ж… Нет! Я бы не поднял на него руку. Тьфу! Это же сон, ты сказала. Не морочь мне голову, – он поднимает с пола пиджак и достаёт разбитый телефон. Крепкое словцо слетает с его губ. Алексей Матвеевич оглядывается на меня. – Судя по твоей одежде, тебя я вчера точно не тронул. – Вы сразу легли спать, – соглашаюсь я. – Я что-то говорил? – Вы называли меня Лёлей. Знаете, мама только своей близкой подруге себя так разрешала называть. И вам. – Она рассказала тебе о нас? – Я вчера нашла книгу, которую она вам подарила, – ступаю на тонкий лёд. Алексей Матвеевич, поставив локти на колени, прячет лицо в ладонях, но тут же выпрямляется, – Чёртовы вертолёты, – бормочет он, и, поднявшись, уходит в душевую. Соскакиваю с кровати и снова начинаю ощупывать стену возле двери. Должна же она как-то открываться! Увиденный сон не даёт мне покоя, и в сердце засела тревога за Фила. Если с ним случилась беда, я не переживу. А этот хмырь сейчас протрезвеет окончательно, и одному Богу известно, что ещё придёт ему в голову. Скачу обезьяной возле двери, хлопая ладонями по стене. За спиной хлопает дверь и раздаётся смешок. – Физкультурой занимаешься? Поворачиваюсь и пячусь к стене. Алексей Матвеевич, не озадачиваясь своей наготой, растирает спину полотенцем. Нужно что-то ответить. Нейтральное. Язык словно к нёбу прилип. – Я… Я вчера прочитала «Грозовой перевал»… – мысли в голове сумбурны. – Первый раз… Это произведение… – сглатываю, случайно глянув на причинное место Переверзева-старшего. – Такое огромное… Достояние человечества… Алексей Матвеевич обматывает бёдра полотенцем и достаёт из пиджака блистер с таблетками. Закидывает пилюлю в рот. – Вер, бутылку воды достань из-под кровати. Пылая огнём до кончиков ушей, бросаюсь на колени. Может самой туда залезть? Нет, два сумасшедших на несколько квадратных метров слишком много. Выуживаю из лежащей на боку упаковки сразу две бутылки. У самой во рту пересохло. Алексей Матвеевич садится на кровать, и я, протянув ему бутылку, снова ретируюсь к стене. Откупорив свою, жадно пью. Он тоже пьёт, широко расставив ноги и закрыв глаза. Пытаюсь в голове развить дальше мысль про «достояние человечества», но всё больше ощущаю себя хомяком, запертым в клетке с удавом. Мозг тоже скукоживается до размера мозга этого милого грызуна, когда Алексей Матвеевич ставит бутылку на пол и воззряется на меня. – Ну так что ты там надумала вчера? – Хитклиф был одержим и… – Не мороси. Про нас с тобой, ты что надумала? Не в бровь, а в глаз. – Я не представляю нас вместе, – выдыхаю я. Даже это простое «нас», подразумевающее меня и Алексея Матвеевича, даётся мне с трудом. – И вы… Вы тоже ошибаетесь, считая, что я смогу вам заменить Лёлю. – Лёля… Да, заменить её сложно. – Вы несчастливы, я всё понимаю… – Да ничего ты не понимаешь, – Алексей Матвеевич вытягивается на кровати и складывает руки на лбу. На его груди блестит массивный крест на золотой толстой цепочке. Я таких не видела никогда, он какой-то слишком объёмный. Но моё внимание переключается на поперечный шрам, тянущийся по левой половине груди. От операции, может остался. Если бы ножом кто так пырнул, вряд ли бы мы сейчас разговаривали. Сердце ведь рядом. Да и слишком уж он широкий. – Вы вот вроде верующий человек, а поступаете нехорошо. – Я тебя пальцем не тронул. – Пальцем трогали… – прикусываю язык, понимая, что ляпнула что-то не то. Поправляюсь быстро. – Но дело не в этом. Вы хотите, чтобы всё получалось по-вашему. Так не бывает. – Бывает, Вер. Ещё как бывает. – Тогда почему вы не вместе с моей мамой? Алексей Матвеевич со стоном поворачивается на бок, и, обняв подушку, скользит по мне взглядом. – Сядь рядом. Не бойся, не трону. – Я не боюсь, – сажусь так, чтобы Алексей Матвеевич не смог до меня дотянуться. – Ты уверена, что хочешь знать правду? Она порой убивает душу. – Это лучше, чем жить во лжи.