Глава 30

Вера Алексей Матвеевич лезет в ящик тумбочки и достаёт кусочек красной проволоки, свёрнутой в колечко. Я вчера даже не обратила на него внимание, а отец Фила задумчиво вертит его в пальцах. – Мы не только учились с Лёлей в одном классе. Мы ходили с ней в один сад. Ещё там мы поклялись быть всегда вместе и обменялись кольцами, свитыми из проволоки. Вроде глупо, а я всегда серьёзно относился к данному ей слову и считал Лёлю своей по праву. А она нет. Ей нравилось быть в центре внимания, но я всегда стоял за её спиной немой тенью. Поэтому поклонники красоты Лёли могли лишь любоваться ею… Издалека. Но она ведь королева, и ей хотелось слышать восторженные признания, пусть даже от таких нерешительных подданых. Но они берегли носы и челюсти. Я брал один за одним призы на ринге, тренер не раз предлагал моим родителям перевести меня в спортивную школу. К счастью, они были равнодушны к этому виду спорта, и только диву давались, откуда в профессорской семье народился такой боец. Поэтому они даже поощряли нашу с Лёлей дружбу, в отличие, от её родителей, которые мечтали, чтобы дочь стала великой пианисткой. – В мамином альбоме я не видела ваших совместных фотографий. – Зато у меня они стояли на письменном столе. Когда в школу приезжал фотограф, я не соглашался сниматься один. Мои родители оплачивали наши совместные фотографии, а Лёлины предки лишь те, на которых она позировала одна. Не буду углубляться в наше детство. Я берёг её и в трусы к ней не лез. Водил на концерты рок-групп, на дискотеки, куда пускали только ребят постарше, – Алексей Матвеевич протягивает руку, и я подаю ему бутылку. – Из книги выпали фотографии. Там мама совсем другая. Алексей Матвеевич, приподнявшись на локте, глотает воду, и кадык ходуном ходит на его мощной шее. Снова ложится, и, взяв книгу, достаёт фотографии. Взгляд его темнеет. – Здесь она настоящая. Не такая пай-девочка, какой прикидывается всю жизнь. Мы поцеловались впервые в девятом классе. Она в тот день позвонила мне и сказала, что мы должны расстаться. В лицо не решилась такое ляпнуть. Я молчал в трубку, слушая как Лёля говорила, что ей надоел этот детский сад, ей хочется любви, а я, с мрачной рожей тюремщика, сам не ем, да ещё отпугиваю от неё парней. Даже тех, что отслужили в армии. Одной рукой я сжимал трубку телефона, натянув, до предела провод, а второй отвешивал удары по груше. Моя комната тогда больше напоминала подпольный спортзал. Бросив трубку, я помчался к Лёле домой. Она спускалась по лестнице, когда я летел по ней вверх. Затащив предательницу в закуток к мусоропроводу, я впился в её губы. В общем, в тот день я слегка загасил её гормональный шторм, выпустив наружу свой. С тех пор, мне стало гораздо сложнее сносить близость Лёли. У меня и без этого нос всегда забивался её тонким ароматом. Теперь к этому добавились воспоминания о нашем необузданном поцелуе. Прежде чем отправиться на встречу с Лёлей, я надолго запирался в ванной. Но дело не в физиологии. Я мог бы зайти с твоей матерью и дальше. Девочки взрослеют раньше. Но мне очень хотелось уберечь её от той грязи, что царила теперь и на улице, и в телевизоре. Потому что любил. Любил по-настоящему. И люблю. – Мне вчера было не очень понятно почему мать была в таком смятении, но сейчас этому есть одно объяснение. – И какое же? – Ухмыляется Алексей Матвеевич. – Она любит вас. – Да она и раньше любила. Просто ей всегда хотелось блистать, а для этого нужно было прорваться в высшее общество. Профессура в то время бедствовала, и я не мог ей дать того что она хотела. Твои бабушка с дедушкой, ушли с завода и пошли на рынок торговать. Мои же родители с трудом переживали перестройку и новые правила жизни. На улицах парни сбивались в бригады, и я, чтобы заработать денег, прибился к одной из них. Несмотря на возраст, я сразу заставил себя уважать. Заработанное бабло, я, не забывая помогать отцу с матерью, всё равно тратил в основном на Лёлю. Она боялась показываться родителям в дорогих шмотках и, прихватив их с собой, переодевалась на лестнице. – Но вы так и не смогли дотянуть до её идеала? Почему? – Наверное, потому что девочки мечтают о принцах на белом коне. Разве нет? – А вы были без коня? – Я не был принцем. Я был уличным бойцом. Мы с твоей мамой позже других пошли в школу, и на выпускной нам уже было по восемнадцать лет. Меня не отчислили оттуда за то, что я приносил школе кубки и грамоты. Контрольные писала за меня Лёля, успевая делать два варианта. Ей на окончание школы я подарил серьги и кольцо с бриллиантами, а себе купил машину. Немного битую, но резвую «восьмёрку»7. – Ого. Я слышала, что тогда это машина считалась крутой. – Не «бэха», конечно, но ты права. Братва любила эти тачки. – И что же тогда маму не устроило? Пальто небось тоже дорогое было у вас? Чем не принц? – Было. Вот только работа моя пахла потом и кровью. И чаще я носил кожанку да спортивный костюм. Ну и нежности во мне поубавилось. Приходя с улицы, мне уже не удавалось преобразиться в ласкового котика. Я и раньше-то не очень ручной был. – Я всегда считала, что мой папа единственный мужчина в жизни мамы. – Чушь. Я тебе уже говорил, что мы спали с Лёлей. Я её первый мужчина. Нам уже было по восемнадцать, когда после выпускного, мы с ней приехали в квартиру, где вы сейчас живёте. Её родители уехали тогда на похороны в Москву. Лёля хотела, чтобы всё было красиво. Музыка, свечи… А какие свечи в белые ночи, тем более мы явились под утро. Музыку тоже не стали включать, чтобы соседи не спалили. Оба в первый раз легли в постель без цели уснуть. Меня уже разрывало от желания, и особо не до ласк было. Мать твоя и так текла мне на руку. Мы уже до этого шалили с ней немного. В общем, снёс я ей целку в момент. Меня точно с тормозов сорвало. Какая там романтика! С тех пор, мы трахались как ненормальные. В съёмных хатах, в бане, в машине, в подъезде, на улице. – Из-за вас мама не поступила сразу после школы? – Лёля провалила вступительные экзамены, мне вообще пока было не до учёбы. Твои бабушка с дедом возненавидели меня окончательно, и вовсю старались открыть дочке глаза. Раньше она даже не заморачивалась особо откуда у меня такие деньжищи. А тут вдруг решила поставить условие: или я выхожу из бригады, или мы расстаёмся. Объяснить ей, что в мире криминала вход – рубль, выход сто или венок «от братвы» на могилу, мне не удалось. Ко всем прочим неприятностям, я угодил в «Кресты»8. Вышел только через год. Твоя мать уже вышла замуж за твоего отца, начинающего чиновника и катала по двору коляску. Мне братва передала маляву9 сразу, как она спуталась с ним. Их родители познакомили. Я сначала хотел заказать его ребяткам, но, узнав про беременность, решил, что сам закрою вопрос, когда выйду на волю. – Какую коляску? – лепечу я. – Мать всегда говорила, что я их с отцом единственный ребёнок. – Их общий – да. Пока я сидел, Лёля родила сына. От меня. Твой отец не сделал её счастливой. Она плакала и просила простить, хотя за всё это время не написала мне ни строчки. Говорила, что сначала велась на речи родителей, а потом вроде как проснулись материнские чувства, и она решила не портить ребёнку будущее. Срок мне корячился большой. Я предложил Лёле уехать. Она оторопела и сказала, что подумает. Ушла в затвор. В следующий раз я встретил её, когда они с мужем катили коляску в сторону поликлиники. Выйдя из «восьмёрки», я решил объясниться с твоим отцом. Его заносчивость и самонадеянность привела к трагедии. Этот петух надеялся показать Лёле, что он умеет решать вопросы. Слово за слово, но разговор не клеился, и Сергей ударил первым. Каратист, блин! Промахнулся конечно. Видит Бог, я не собирался его бить, но такого стерпеть не мог. От моего удара он отлетел в сторону, толкнув случайно коляску. Она в момент слетела с тротуара прямо под колёса проезжавшей мимо машины… – Алексей Матвеевич замолчал. Я сижу, превратившись в соляной столп. Вся моя жизнь в один миг перевернулась с ног на голову. Как же должен меня ненавидеть этот человек! Ведь я дочь женщины, предавшей его, и мужчины, пусть и косвенно, но виноватого в смерти его сына. Погиб мой старший брат, о котором я даже не знала. – Вот так-то, Вера. Жизнь порою намного страшнее книг, – Алексей Матвеевич, морщась от боли, садится на кровати, и я отодвигаюсь, вцепляясь в спинку кровати. – Вы… Вы хотите меня убить, чтобы отомстить? – Дурочка ты, – поставив ноги на пол, Алексей Матвеевич треплет меня по щеке. – Красивая, как мать. Нет, я не собираюсь тебя убивать. Я, действительно, сначала горел желанием просто насолить Оле. Послать фото, как ты отсасываешь у меня. Но, после нашего вчерашнего обеда, планы изменились. Уже к вечеру я захотел начать с нуля и прожить свою лучшую жизнь с тобой. – Но я люблю Фила, а он любит меня! – Мне кажется или между мной и Переверзевым-старшим растаял лёд? Алексей Матвеевич качает головой. – Загадочная наука генетика. Я пока ничего тебе не отвечу. Слишком многое надо осмыслить. То что произошло вчера у нас с Лёлей снова смешало все карты. Вот я и перебрал вчера здорово. Да и Фил… Он меня очень подвёл. У него целая жизнь была, чтобы воспылать к тебе чувствами, но ему припёрло влюбиться в самый неподходящий момент. Так ли сильно он тебя любит? – Он говорит, что раньше относился ко мне как к сестре. Как к Лиле. – Мне всегда было нелегко видеть тебя в своём доме. – Я вас понимаю. – Да чтоб ты понимала! – Вы ведь уже отомстили моему отцу. Он в тюрьме… – Стоп! – Алексей Матвеевич предупреждающе поднимает ладонь. – К его залёту я отношения не имею. У него другая женщина на стороне, ребёнок, долги. – Этого не может быть. – Может, Вер, – Алексей Матвеевич, оттолкнувшись от кровати, встаёт. – Ты пока посидишь здесь. Еду я тебе принесу. И книги, чтобы ты не скучала, – забрав одежду из душевой и, повесив её вместе с пиджаком на руку, он подмигивает мне. – Про огромное достояние вспомнил. Ты ведь не книгу имела ввиду? – Нет, – кровь приливает к щекам. Алексей Матвеевич обнажил сегодня передо мной не только душу, но и тело. – Простите, а можно задать вам ещё один вопрос? – Валяй, – Что у вас за шрам на груди? – Там была татуировка с именем твоей матери. – Но они же сводятся и следов почти не остаётся. – Я её вырезал. – Уф! А колечко из проволоки сохранили? – Если бы только колечко, – грустно улыбнувшись, Алексей Матвеевич сжимает пальцами крест на своей груди, и дверь отъезжает в сторону. – Ларчик просто открывался, не правда ли? Прихожу в себя от удивления, когда дверь уже закрылась.