Глава 31

Филипп – Вера! Вера! Открой! – молочу со всей силы кулаками по двери, разбивая их в кровь. Знаю, что Вера за ней, за этой странной дверью без ручки. Сил всё меньше, и я уже с трудом поднимаю руки. Когда понимаю, что лежу, а не стою, в нос забивается запах стерильности и ультрафиолета. Я как будто с американских горок слетел вместе с машиной и то несусь по дороге, наваленной из булыжников, то проваливаюсь в невесомость. Вместе с невесомостью снова исчезают и запахи. Во рту что-то мешает, стоит мне попытаться вдохнуть воздух ртом. И горло саднит как при ангине болит Почему так пахнет лекарствами и что у меня с горлом? Дёргаю рукой, чтобы дотянуться до него и слышу незнакомый женский голос. – Варя, зови врача. Он пришёл в себя! – Чужие пальцы прижимают мою руку к прохладной простыне. Тот же голос предупреждает мой вопрос. – Тише, Филипп Алексеевич. Капельницу сорвёте. Только не пытайтесь говорить. У вас во рту трубка. Вы в реанимации. Тело снова проваливается в невесомость, но вот меня снова несёт по каменистой дороге, и я выруливаю обратно в палату. Теперь к запахам добавляются звуки: мерное жужжание, бряцание колёсиков металлической тележки и гулкие шаги. Я слышу всё так отчётливо, словно мне в ухо воткнули сверхчувствительные наушники, а в голове моей образовалась пещера, и всё услышанное тут же эхом разносится по ней. Разлепляю веки и тут же зажмуриваюсь. Прохладный голубоватый свет режет глаза. Неожиданно ко мне обращается мужской голос. – Лежите спокойно. То, что вы пришли в себя, замечательно. Теперь осталось поправиться. Как быстро это произойдёт зависит и от вас. Трубка ещё побудет у вас в горле некоторое время. Наберитесь терпения, и скоро вы зададите все вопросы, которые вас интересуют. Шея затекла, наверняка, из-за долгого лежания на неудобной подушке. Открываю понемногу глаза и привыкаю к свету. Выхватываю фигуру врача, крепкий такой мужик, лет сорок, может, чуть старше. Выправка скорее военного человека, чем гражданского. Надеюсь, я не в тюремной больнице? Как я, вообще, здесь оказался? Напрягаю память и вспоминаю бешено работающие по лобовому стеклу дворники, яркий свет встречных фар и лютый занос, в который меня увело. Вроде я никого не сбил и в аварию за собой тоже никого не утащил. Вряд ли кто-нибудь ехал или шёл по обочине в такой непроглядный ливень. С меня снимают одеяло, и я возвращаюсь к действительности. Прикосновения тёплых рук сменяются касаниями до озноба холодного металла. – Я вам буду задавать вопросы, моргайте, если хотите ответить «да». И ничего не делайте, если «нет». Врач озадачивается относительно моего состояния, а меня мучают совсем другие вопросы. Да, я чувствую руки, ноги, пальцы, и мне больно, но всё же терпимо, в тех местах на теле, где он нажимает. Но мне не сказать ему, что моё сердце просто изорвалось в лохмотья и ноет от тревоги за Веру. Наконец врач выпрямляется и обращается к медсестре. – Всё, как я и говорил. Крепкий молодой человек. Быстро выправится. Действуйте так, – врач отрывисто диктует названия неизвестных мне лекарств и их дозировки. – Сейчас фиксируем, – врач называет медсестре диагнозы на латыни, в которой я ничего не смыслю, и какие-то цифры, возможно, показания приборов. Не иначе как они, когда я пришёл в себя, жужжали точно приземляющиеся вертолёты. Сейчас уже работают тише. Все остальные звуки в палате тоже больше не отдаются эхом в моей голове. – Постарайтесь сейчас не засыпать, Филипп… Алексеевич, – врач считывает моё отчество с верхнего листа тонкой стопки бумаг, которую держит в руке. – Медсестра сейчас поставит вам необходимые уколы. Обезбол даст чуть позже. Ближе к вечеру. Я влетел в аварию вечером. Значит, минимум сутки потеряны. Интересно, мой отец в курсе, где я? Или он, протрезвев, так упивается своей местью, третируя мою малышку, что даже не в курсе чем закончился наш вчерашний разговор. Немного оглядевшись, я вижу в палате четыре кровати, но, предполагаю, что их может быть и больше. С левой стороны от меня пост медсестры. Она, понизив голос, шушукается с кем-то. – Вот ведь судьба какая. Отец и сын чуть не ушли друг за другом в один день. Переверзев-младший точно выправится, а вот его родитель… Дай Бог, чтобы он так же быстро пришёл в себя. Порываюсь сесть и тут же проваливаюсь в темноту, от пронзившей меня острой боли. *** Вера Я так не дождалась ни новостей, ни еды. Хорошо, хоть есть вода. Поначалу меня посещали мысли, что Переверзева-старшего переклинило в другую сторону, и он, протрезвев окончательно, снова решил меня подрессировать. Искать тайную кнопку больше нет смысла. Ключ, замаскированный под крест, он унёс с собой. Отложив в сторону "Грозовой перевал", я берусь за другие книги, но не понимаю смысла того, что читаю. Мои думы блуждают по закоулкам страшной действительности. Тревожные мысли, из-за приснившегося мне под утро сна, не дают покоя. Поначалу, чтобы не притягивать дурное, убеждаю себя в том, что с Филом всё в полном порядке. Получается плохо – интуиция и какая-то незримая связь, возникшая между нами, не даёт мне этого сделать. Я не знаю, сколько проходит времени, но мне кажется уже вторые сутки на излёте с тех пор, как я сижу взаперти. Вспоминаю кучу сердечных лекарств в кармане Алексея Матвеевича, и в голове рождается новая, ещё более устрашающая версия событий. А вдруг не только с Филом случилась беда, но до кучи и Переверзева старшего хватанул инфаркт. Это значит лишь одно – я погребена заживо. Я ору до хрипоты, зову на помощь. У Переверзевых даже нет собаки, уж она-то обязательно хоть что-то почувствовала или услышала. Падаю на колени перед тумбочкой и пытаюсь открыть запертый на ключ ящик. А что если поднять тумбочку и бросить её с высоты на пол. Вдруг она расколется. Наверное, это самая идиотская мысль за моё пребывание здесь. Ну, а вдруг. Вытащив из тумбочки всё возможное содержимое, с огромным трудом затаскиваю её на кровать. Старинная мебель – добротная мебель. Убеждаюсь в этом после нескольких попыток расколотить неубиваемую тумбочку. Истратив все силы на этот мартышкин труд, ложусь на кровать, свернувшись клубочком вою тихо, по бабьи, и скоро от слёз под щекой промокает подушка так, словно на неё пролили воду.