Глава № 14

Матвей

Хотел бы я сказать, что вечер прошел отлично, да только не было там ничего отличного. Сначала я просто наблюдал за Настей со стороны, пока вокруг меня кто-то разговаривал, а я делал вид, что вникаю в их слова. Потом я видел, как она уходит с Марком, и вернулась только почти через час, счастливая и смеющаяся. Ну и напоследок Тимур со своей дурацкой кофтой подошел и задержал руки на ее плечах слишком долго. Стоял позади Насти, и я думал, что еще секунда, и он обнимет ее. Слава богам, он этого не сделал и не добил мою нервную систему.

И только я не подошел, а очень хотел, но не знал, что сказать. Говорить надо было вчера на тренировке, когда она ходила за мной хвостиком, но я не мог. Не потому, что обижен на нее, а потому что боялся сорваться. Я дико злился на отца и Тимура, не хотел, чтобы Настя видела меня с синяками. Не до разговора мне было, я бы только хуже сделал.

Марк еще этот довольный стоит рядом со мной. Господи, никогда в жизни не улыбался, а тут прям не к месту лыбится. И что Настя с ним сделала? Живой водой полила?

А потом я просто взял и ушел в комнату. Да, вот так просто сбежал, хотя Настя еще болтала с Яной, но логики в моих поступках никогда не бывает. Надеюсь, что ей хотя бы спокойнее стало от моего отсутствия и безразличия. Не нужна ей моя компания и моя забота, я должен смириться. Конечно, куда уж мне до настырного Тимура, который никогда спрашивать не будет. Старший даже жениться когда соберется, просто приведет невесту в ЗАГС без всяких предложений. Потому что он так хочет. Потому что привык доминировать. А девчонкам ведь нравятся такие: наглые, опасные парни, убивающие одним взглядом.

И вот я спрятался в комнате, завис в телефоне, листая ТикТок с тупыми видео, и даже не понимал, что смотрю. Завтра пойду на пробежку и буду выгонять злость, пока вся не уйдет. Но это будет только утром, а пока мне нужно бороться своими силами. Знать бы только как это сделать.

Еще эти братья вернулись слишком быстро, не дав побыть одному. Я отвернулся к стенке, чтобы не видеть их и продолжал зависать в телефоне. Так хотелось написать Насте — предложить ей завтра встретиться, прогуляться, поговорить или мяч покидать в кольцо. Но я не решился, боясь получить отказ.

— Вы куда ходили? — тихо спросил Тимур.

А я злился еще больше. Неужели ему правда интересно! Какая блин разница!

— Гуляли, — ответил Марк. — По гаражам лазали.

— Чего? — я не удержался и обернулся. — Ты по гаражам?

— Ага, — кивнул младший. — Это было весело. Вы же со мной в детстве не играли, никогда внимания не обращали.

— Мы вообще не думали, что ты настоящий, — фыркнул я. — Ты же с мамой играл только.

Марк вздохнул и посмотрел на меня с обидой, что удивило еще больше.

— Ты долго будешь надо мной издеваться? Достали твои шуточки!

Я даже поднялся с кровати. Подошел к брату, взял его голову и покрутил в разные стороны.

— Ты упал? Ударился головой? Что с тобой, малыш?

— Хватит, Матвей! — рявкнул Марк и скинул мои руки.

Я сел на кровать Марка, посмотрел на Тимура, на его спокойный взгляд, потом на младшего.

— Слушайте, я не понимаю, что это: магнитная буря, ретроградный Меркурий, нашествие инопланетян? Я не узнаю вас, братья, определенно что-то происходит. Тимур, срочно звони отцу, вдруг он тоже нормальным стал!

— Я звонил сегодня, — сказал старший. — Рассказал про стычку. Отец платить не будет, и придется проблему решать нам.

Я даже не удивился и не ожидал, что отец испугается за сыновей и будет работать по правилам. Нет, он такой же, как Тимур: ему плевать на мнение других, если он решил, то так и будет. И чем это закончится — очень интересная загадка, которую мне разгадывать совсем не хочется. Как и участвовать в решении проблемы, что создал отец.

— Еще про Настю спрашивал, — добавил Тимур и уставился на меня.

— А ты что? — Я поднялся с кровати и сделал шаг к брату.

— Сказал, как есть. Ничего о ней не знаем, спрашивала про бизнес, но ведет себя обычно.

— Нафига ты ему все докладываешь? — разозлился я. — Промолчать не судьба? Соврать?

— Короче, отец сказал, что, если в ближайшее время мы не дадим ответ, он отправит парней к ней.

Я сделал еще шаг к нему, и остановился так близко, что мы чуть не столкнулись лбами. Тимур с привычным хладнокровием выдержал мой гневный взгляд, смотря на меня исподлобья.

— Будь ты проклят, братец, со своей честностью! Со своим подчинением монстру! Ни в отце, ни в тебе нет ни капли человеческого! — Я перевел дыхание, ожидания оскорблений от Тимура. Но он молчал. — Если они тронут Настю, по морде получишь ты. От меня. И я тебе обещаю вложить в свой кулак всю силу, что у меня есть.

Тимур молчал. Впервые он на мой выпад ответил лишь взглядом. А я так хотел врезать ему, заставить очнуться от сна, в котором он уже больше двадцати лет. Заставить увидеть, что мир не крутится вокруг отца, что есть живые люди. Но знал, что хоть избей его, он не поймет. Тимур сломан окончательно и бесповоротно.

Я отступил назад и завалился на свою кровать. Разговаривать не было смысла — мы говорили на разных языках. И пусть Тимура тоже грызло беспокойство, подчинение отцу было намного важнее. Никогда он не пойдет против него, даже если речь идет о девушке, которая ему нравится. А это очевидно — и к гадалке ходить не надо.

Утром я побежал. Не как обычно в районе института, а дальше. Мне хотелось убежать от общаги, от братьев, от проблем, от мыслей. Увеличивал скорость, потом замедлял и так повторялось по кругу. Я не мог вернуться назад, смотреть в бессовестные глаза брата, и готов был провести на улице весь день.

Вот бы так же легко убежать от семьи, от обязанностей, навязанных отцом. Закончить с разборками, начать жить, как хочется, не оглядываясь на родительское мнение. И я бы мог так сделать. Если бы не эта чертова связь с братом! Отцу будет плевать, если я не буду ходить на разборки, а вот старший без меня на таких стычках долго не протянет.

Мне было жаль Тимура. Он ведь неплохой парень, и ситуация с Настей еще раз это доказала. Он может быть обычным, добрым, заботливым, но пока связан с бизнесом, все человеческие качества в нем подавляются. И я не знал, как это остановить.

Ноги принесли меня в парк, где я сделал круг, пробегая мимо лотков с сахарной ватой и попкорном. Людей почти не было, лишь вдалеке на лавочке сидели двое. Я пригляделся и замедлился до шага. В тени деревьев на лавочке сидела Настя и мальчишка. Споря внутри себя, как поступить лучше, я уверенно двинулся к ней хотя бы поздороваться. Кажется, сейчас ее улыбка сможет меня успокоить.

Настя

Погода выдалась на удивление хорошей, и мы с Павликом пришли в парк. Сегодня у нас есть больше времени, и я думала, чем веселить грустного брата. Его снова дразнили, но хотя бы не били — только от этого совсем не легче. Конечно, я больше не имела никакого влияния в детдоме, и дерзкий Федотов клал на мои угрозы с небоскреба.

Я поправляла Пашке воротник на кофте, когда услышала такой знакомый, но не к месту прозвучавший голос.

— Привет!

Павлик поднял голову, а я замерла с воротником в руках. Нет, пожалуйста, только не сейчас, когда угодно я готова с ним разговаривать, но не сейчас.

— Привет! — отозвался Павлик с любопытством.

Я медленно, будто могу что-то изменить, повернулась к Матвею. Я так рада была его увидеть, но лучше бы он ушел, и не задавал вопросы. И смогла только кивнуть.

Матвей сел на корточки напротив Пашки и улыбнулся ему, от чего мое сердце сжалось. Лицо пряталось в тени от козырька серой кепки, но я видела, как улыбаются даже глаза.

— Я Матвей. Друг Насти, — сказал он и протянул брату руку.

— Я Паша, ее брат, — отчитался Павлик и по-мужски пожал ладонь. — Крутая кепка, — сказал он и дотронулся пальчиками до козырька.

— Нравится? — улыбнулся Матвей, и Пашка кивнул.

Матвей стащил с головы кепку и накинул Пашке на голову козырьком назад. Подтянул крепеж, и довольный братик посмотрел на меня.

— Здорово, — выдавила я. — Только вернуть не забудь.

Павлик сразу загрустил, но спорить не стал.

— Пусть оставит, у меня еще есть, — сказал Матвей.

— Правда? — подскочил Пашка. — Насть, можно?

Матвей повернулся ко мне, смотрел своими нежными глазами, улыбался и делал все, чтобы я не могла отказать. И я кивнула.

— Круто! — воскликнул Павлик. — А то у нас в детдоме у многих пацанов есть кепки, а у меня нет!

Сказать, что у меня внутри похолодело — ничего не сказать. Я готова была закрыть Пашке рот рукой, схватить его и убежать отсюда желательно на другую планету. Только что мой болтливый брат сдал нас с потрохами. Сдал человеку, которому я больше всего боялась признаться. Конечно, Пашка не понимал, что такой печальный факт о себе нужно скрывать, а не рассказывать на каждом шагу. Маленький он еще, глупый, и я не подумала ему объяснить, потому что меньше всего ожидала встретить знакомых здесь.

— Где? — переспросил Матвей.

Это был мой шанс! Ответить за брата, что в детском саду, просто он ошибся, плохо выговорил или что-то еще. Это неважно, главное — перевести разговор, и чтобы это проклятое слово больше не звучало ни сейчас, ни в другое время.

— В детдоме, — быстро ответил Пашка, а я успела только открыть рот.

— Ааа, ну вот у тебя теперь есть, — спокойно ответил Матвей.

— У тебя синяк, — сказал Пашка. — И у меня был. Тебя тоже побили?

— Типа того, — улыбнулся Матвей и добавил шепотом: — Но я против драк.

— А я бы хотел уметь драться, как Настя. Она даже с пацанами дралась в детдоме, а я не умею.

Я хотела провалиться сквозь землю. Мечтала, чтобы под этой лавочкой образовалась яма, и я полетела прямо в ад. В горле пересохло от стыда и волнения, и хуже быть просто не могло.

— Паш, ты на площадку хотел, беги, — прохрипела я.

Павлик спрыгнул с лавочки, уже приготовился бежать, но резко остановился.

— Ты не уйдешь? — спросил он у Матвея.

Уйдет, — подумала я. После того, как ты выдал меня, конечно, он уйдет. Это он пока делает вид, что ему плевать, а потом найдет причину, чтобы убежать.

— Если твоя сестра не прогонит, то не уйду, — ответил Матвей и поднялся на ноги.

Пашка радостно побежал на площадку, и уже через пару секунд раскачивался на качелях. Довольный, хоть на некоторое время стал обычным ребенком.

Матвей сел рядом и тоже смотрел на Павлика. Молчал. И я молчала. Слезы подступали к горлу. Ну почему он еще здесь? Почему не ушел, узнав правду обо мне? Почему сделал вид, что это нормально, что ничего страшного? Понимая, что мне нужно время успокоиться, я тихо, не поворачивая головы, сказала:

— Посмотришь за ним? Я воды куплю.

— Ага, — ответил Матвей.

И я ушла, снова убежала от неприятной ситуации, от нахлынувших эмоций. Мне срочно нужна была вода умыться, снять красноту с лица, охладить горячую кожу. Тяжело дыша, я ворвалась в туалет и сначала долго мочила руки холодной водой, а потом лицо. Вот зачем он появился именно сейчас? Зачем он вообще появился в моей жизни! И почему мне сейчас так стыдно, словно я не в детдоме была, а в тюрьме!

В голове крутилось столько вопросов без ответов, и я снова и снова мочила лицо холодной водой, не давая пролиться слезам. Еще это молчание! Любой другой бы начал задавать вопросы, жалеть, вздыхать, вгонять в краску. А Матвей просто промолчал! Он снова дал мне пространство, возможность рассказать самой, как буду готова.

С трудом взяв себя в руки, я вернулась назад. Матвей уже играл с Павликом на площадке в догонялки, и брат весело смеялся над неуклюжестью взрослого парня. Матвей поддавался, наигранно падал и постоянно проигрывал. Потом они полезли на турник, и я с замиранием сердца смотрела, как брат ползет по верху. Матвей страховал его, рассказывал, как правильно перебирать руками.

Я смотрела на них, на их веселую игру, и щемить стало еще больше. Это же чужой ребенок, чужой брат, и он вообще не обязан с ним играть. Но его счастливая улыбка говорила о том, что ему и самому это нравится. Есть ли вообще в этом человеке недостатки, кроме одного: его настойчивой заботы?

Матвей стащил Павлика с турника и закинул на свое плечо. Братик визжал, хохотал, и таким счастливым я не видела его никогда. Они вдвоем выглядели как… семья. Как два настоящих брата.

— Мы тут решили, что хотим есть, — сказал Матвей, подходя ко мне. Павлик закивал на его плече.

У меня не было выбора. Они сговорились против меня, и мне пришлось согласиться. Матвей накормил нас пиццей и картошкой, потом мы снова вернулись в парк. Вместе поиграли в догонялки, повалялись на холодном песке, попрятались на площадке. Сидели на лавочке с мороженым, и Павлик рассказывал о том, как любит играть в футбол.

— Круто, — сказал Матвей. — Если возьмете меня еще гулять, я принесу мяч и покажешь, что ты умеешь.

— А ты умеешь играть в футбол? — спросил Пашка.

— Немного, — улыбнулся Матвей. — Я баскетбол больше люблю.

— Прям, как ты, Насть! — воскликнул Пашка.

— Да, — сказала я. — Мы играем вместе, и Матвей мой тренер.

— Ого! А я думал, вы встречаетесь! — выпалил Павлик, и краска хлынула к моему лицу.

Матвей лишь хохотнул и уставился перед собой. Вот же болтун этот Пашка! Ничего в себе удержать не может.

С ними было так хорошо и спокойно, что ушли все мысли и страхи. Волновало только одно — время неумолимо утекало сквозь пальцы, и мне пришлось снова произнести ту фразу, от которой наворачиваются слезы:

— Нам пора, Паш.

— Ты же говорила, что сегодня мы дольше будем гулять! — обиженно сказал брат.

— Да, мы и так дольше обычного гуляли. Но больше нельзя, иначе в следующий раз тебя не отпустят.

Пашка понимающе кивнул, опустил голову и спрыгнул с лавочки. Не оставляя Матвею выбора, схватил его за руку и потащил за собой, как на казнь. Я взяла брата за вторую руку, и в тишине мы медленно дошли до детдома. Настало время прощаться, и я подхватила Павлика на руки. Он крепко прижался ко мне, вцепившись в шею. Шмыгнул носом, потом еще и еще.

— Я не хочу туда! — заплакал Пашка, растягивая гласные.

— Я знаю, родной, знаю, — тихо сказала я и погладила его по спине.

— Забери меня! Когда ты меня заберешь?!

Он рыдал, и я закусила губу. Дрожь прошлась по телу, на глазах появилась пелена слез, и я часто заморгала.

— Заберу, — сказала я и голос предательски дрогнул. — Я обещала, я заберу. Потерпи еще, мой хороший.

— Так, чемпион, — сказал Матвей и выхватил Пашку у меня из рук. Посмотрел ему в заплаканные глаза: — Ты мужчина?

Павлик медленно кивнул.

— А мужчины никогда не доводят женщин до слез. Вот ты плачешь, Настя тоже будет плакать. Давай не будем ее расстраивать? Мы должны ее защищать и оберегать.

Пашка шмыгнул носом, и Матвей вытер ему лицо рукой. Щелкнул по носу, и брат улыбнулся.

— Вот другое дело, — сказал Матвей. — Ну беги, чемпион, увидимся еще.

Павлик обхватил Матвея за шею, и от вида этой картины мне стало совсем плохо. Как же ему не хватает ласки и заботы, надежного плеча, которое защитит от всего. Никого нет рядом с ним, и от осознания, насколько Пашке плохо и грустно, я тряслась, как от холода.

Воспитателям я отводила брата со свинцовой тяжестью в груди. Его увидели мальчишки, подбежали и начали рассматривать новую кепку. Пашке это явно понравилось, он быстро чмокнул меня в щеку и убежал к друзьям.

Оставалось еще одно испытание — разговор с Матвеем. Его жалостливый взгляд или упреки, я не знала, как он отреагирует на правду обо мне. Чтобы не мучить себя, опустила голову, выходя из калитки.

Мы шли сначала молча. Матвей ничего не спрашивал, не говорил и, как всегда, терпеливо ждал, пока я расскажу сама. И я была готова. Правда, готова, впервые сказать все, потому что дальше держать это в себе было бессмысленно.

Мы вернулись в парк и заняли лавочку. Я скрестила пальцы, и смотря в землю, начала тихо говорить.

— Мы в детдом попали пять лет назад. Мне было тринадцать, Пашке три. Попали после того, как умерла наша мама. Отец сбежал, как только родился Павлик. Я хочу забрать его, но для этого мне нужна официальная работа, положительная характеристика с места учебы и деньги на адвоката.

Я выложила все, как на духу. Матвей молча слушал меня, и, казалось, что даже не дышит. Но он был рядом, и этого было достаточно.

— Мне приходится участвовать в движении Тимура, ходить к тебе на тренировки, чтобы это все вписали в характеристику. А еще я вынуждена много работать и жестко экономить, потому что на адвоката мне нужны большие деньги.

Я уронила лицо в ладони от стыда, от безысходности, от понимания, что еще долго придется жить в таком режиме.

— Я устала, — честно сказала я. — Но когда я вижу слезы брата, когда он вот так просит забрать его, не могу остановиться.

Вслух сказанная боль резанула по сердцу. Говорить про себя и произносить — разные вещи. Услышав это со стороны, я начала жалеть себя. Я испытывала ту жалость, которую не хотела видеть от других. Перед глазами мелькали картинки: смерть мамы, крики Пашки, драки в детдоме, синяки на лице брата. Все это смешалось в кучу, и я поняла, что сдержать слезы не смогу. Я сглатывала, кусала губы, впивалась ногтями в кожу, но это не помогало.

Чувствуя, что рыдания уже стоят в горле, я поднялась с лавочки. Мне нужно было найти место, уйти, спрятаться, я не могла показать Матвею еще и слезы, чтобы стыд совсем съел меня.

— Мне… нужно уйти, — прошептала я дрожащим голосом.

Через туман в глазах наметила путь, сделала шаг, но тут же рука Матвея остановила меня. Он прижал меня к себе, крепко обнял за спину и провел рукой по голове.

— Нет, не нужно, — тихо сказал он. — Не нужно прятаться.

Тело по привычке дернулось, все внутри крикнуло с требованием оттолкнуть Матвея, но слезы уже хлынули из глаз. Я уткнулась лицом в его плечо, почувствовала тепло и запах туалетной воды. А потом меня прорвало. Сил сдерживаться больше не осталось, и я зарыдала так, что тряслось все тело, в легких не хватало воздуха. Сначала меня все больше и больше утягивало в пучину боли и безнадеги, в пропасть, куда я отчаянно не хотела упасть. Потом почувствовала щеку Матвея на своей макушке, его надежные руки на своей спине, пытающиеся остановить мою дрожь. И медленно начала возвращаться. С каждым всхлипом становилось легче, переполненная чаша пустела, и я чувствовала освобождение. От тайны, что носила все это время, от усталости одиночества, от страха.

Я не знаю, сколько прошло времени — оно словно исчезло. Слезы закончились, осталось только тяжелое дыхание через забитый нос. Я медленно кивнула, и Матвей разжал руки. Отвернулась в сторону и вытерла лицо ладонями, будто он только что не слышал мои отчаянные рыдания.

Болело горло и голова, но внутри было пусто. Матвей усадил меня на лавочку, велел ждать и куда-то убежал. Вернулся быстро и протянул мне открытую бутылку с водой. Еще дрожащими руками я выпила почти все, смачивая надорванное горло.

— Почему ты не ушел? — тихо спросила я.

— Что? — удивился Матвей. — Постой… Ты стыдишься этого? Насть, это не то, чего нужно стыдиться! Ты не выбирала такую жизнь. Стыдиться должен тот, кто детей бросает, кто семью свою не ценит, но не ты. Все это печально, конечно, но ты не виновата!

Он повернулся ко мне и аккуратно взял за подбородок, чтобы я смотрела на него.

— Я не уйду, если ты не прогонишь.

Я смотрела в его грустные, понимающие глаза, пытаясь увидеть жалость. Но ее не было. Была нежность и что-то еще, чему я не могла дать определение.

— Матвей… — тихо сказала я. — Прости меня. Я обидела тебя.

— Ты не обидела меня, — сказал он и слегка улыбнулся, убирая руку. — Я злился. Но не на тебя, а на себя. Я хочу понять, как общаться с тобой, чтобы ты не убегала и не отталкивала. И от того, что я не знаю, злился. Но теперь я понимаю причину твоей брони и отказа от заботы. Ты жила в другом мире, с другими правилами.

Матвей посмотрел перед собой, потом снова вернул взгляд на мое лицо.

— Насть, ты нравишься мне. И как человек, и как девушка. Но я не прошу ничего, кроме одного: позволь заботиться о тебе. Бескорыстно, безвозмездно, просто потому что мне нравится это, а тебе становится чуточку легче.

Я не могла ничего ответить на его признание. Я и так доверила ему свою самую большую тайну, и что-то большее дать пока не могла.

— Хорошо, — кивнула я. — Спасибо тебе. Я никогда не видела Пашку таким счастливым.

— Ты вчера поиграла с моим братом, сегодня я с твоим, — улыбнулся Матвей. — Все честно. Но я готов бегать с Павликом просто так, ты не обязана играть с моими братьями.

Я сначала улыбнулась, а потом засмеялась.

— Не обещаю! Марк оказался очень даже забавным.

Матвей цокнул языком, а я смотрела на него и думала о том, что раскрывать душу не так уж и больно. Главное, знать, кому ее открывать.