Глава № 21

Настя

Мы сидели в пиццерии, и было так шумно, словно мы не победу отмечали, а свадьбу играли. Собрались братья, вся команда, Матвей притащил на себе даже хромого Леньку. Все болтали, шутили, смеялись, обсуждали проигравших соперников. Глаза Матвея светились счастьем, он ловил мой взгляд и подмигивал, заставляя смущаться при всех. Но мне было хорошо, особенно без того напряжения между братьями, что было совсем недавно. Матвей и Тимур помирились, и старший Филатов активно участвовал в разговоре.

Иногда мы с Тимуром встречались взглядами, и наша общая тайна всплывала перед глазами. Я старалась не думать об этом, отталкивала от себя любые посторонние мысли, но они упорно лезли в голову ощущениями. Сильная рука на пояснице, настырные губы, дыхание на моем лице. Ни капли нежности или нерешимости, только обжигающая, опасная близость и уверенность.

Мне нравится Тимур именно своей уверенностью и решимостью. Но, когда я смотрю на Матвея, внутри так сильно щемит, что я полностью уверена в своих чувствах к нему. Он хорошо изучил меня, прочно засел в наших с Пашкой сердцах, а на игре мы словно стали единым целым. И это самое крутое, что происходило со мной когда-либо.

Мы смеялись, веселились, и даже не заметили, как к нашему столику подошла компания девчонок. Я подняла взгляд, и улыбка тут же слетела с моего лица. Полина и ее подружки смотрели на нас с едкой ухмылкой. Парни замолчали и уставились на девчонок, и внутри все сжалось в неприятном предчувствии.

— Поздравляю с победой, — сказала Полина.

Матвей промолчал и никак не отреагировал на ее слова. Блондинка перевела взгляд на меня и улыбнулась.

— Я слышала, ты тоже участвовала, сирота.

У меня внутри все заледенело и рухнуло так громко, что я почти оглохла.

— Ребят, вы бы кошельки и телефоны спрятали, а то детдомовцы часто воруют. Если вдруг что-то пропадет, ищите у нее, — добивала Полина, и ее подружки дружно засмеялись.

— Проваливай отсюда, — услышала я сквозь шум в ушах голос Матвея.

— Конечно, уйдем. Не хочется в одном помещении с агрессивной сиротой быть.

Я не дышала и не шевелилась. Только кровь стучала в ушах, и та самая ярость, что я спрятала внутри, рвалась наружу. И я подскочила. Больше никакой пощады, даже если это последнее, что я сделаю, но я убью ее.

Я дернулась, Марк схватил меня за руку и удержал. Тимур поднялся и вытолкал Полину с подружками на улицу, а я следила, в какую сторону они уходят, чтобы догнать. Дернула руку на себя, шагнула, но тут же влетела в Матвея. Он не позволял мне свершить самосуд, разобраться с тупой блондинкой, которая только что прилюдно вывалила мою самую страшную тайну. Тишина в пиццерии давила еще сильнее, чем слова Полины. Она все слышали, они все теперь знают, а завтра будет в курсе весь институт.

— А я не пойму, что за кипишь? — раздался чей-то голос позади меня. — У меня сестра приемная, ну и что?

— А у меня отец в детдоме вырос, — подхватил кто-то второй. — Никогда не воровал, наоборот, абсолютно честный мент.

— Она так это сказала, будто на нас инопланетяне напали, — фыркнул еще кто-то. — Странная какая-то девица.

Я сделала первый вздох, потом еще и еще. Ощутила руки Матвея на своих руках и уткнулась лбом в его плечо. Потом чья-то ладонь провела по моей спине, и еще одна. Братья. Они окружили меня, не позволяя ни сбежать, ни уйти в себя. Я чувствовала их руки на руках, на спине. Они держали меня, не давая упасть. И я поняла: я не одна. У меня есть они.

Парни из команды уже активно обсуждали детдомовцев, и почти у всех нашлась какая-то история. Кто-то учился с сиротой, кто-то дружил. И не было в их голосах ни капли осуждения или презрения. Я ловила обрывки фраз, но услышала главное — им плевать на то, что человек вырос в другом мире.

Я так боялась, что правда вылезет наружу, и вот это случилось. Но мир не рухнул. И люди, окружающие меня, не изменились. Ничего не изменилось, и весь мой страх ушел, оставив после себя облегчение.

И я успокоилась. Убивать больше не хотелось, как и показывать блондинке свою реакцию. Оставался только вопрос.

— Откуда она знает? — тихо спросила я и посмотрела на каждого из братьев.

Я не верила, что это они рассказали, и впервые пришло понимание, что научилась доверять им. Каждому из них.

— Скорее всего, через куратора, — сказал Марк. — Он недавно собирал сведения о семьях, и Полина помогала ему.

— Это не мы, — сказал Матвей.

— Я знаю, — быстро ответила я.

Я верила ему. Верила этим глазам, которых совсем недавно боялась. Он смотрел на меня с такой нежностью, что внутри все перевернулось. Матвей не стыдился меня. Никогда не стыдился.

— Ну вы долго там стоять будете? — возмущался Мишка. — Пицца сама себя не съест.

Я опустила напряженные плечи, шепотом произнесла «спасибо», и братья расступились. И хотя внутри еще скребли кошки, я не боялась. На мне не появилось клеймо, никто не отодвинулся и не стал смотреть с презрением. Меня еще ждало возвращение в общагу и завтра на уроки в группу, где наверняка найдутся желающие посмеяться над сиротой. Но сейчас я сидела в компании своих людей, и думать о завтрашнем дне мне совсем не хотелось.

Матвей прогнал Марка и сел рядом со мной. Взял мою руку и, сжав пальцы, положил к себе на колено. Сделал это легко, не посмотрев на меня, но оставляя мне возможность отнять руку. Внутри приятно затрепетало, и я сомкнула свои пальцы. Я не знала, что это значит, но была так благодарна Матвею за поддержку, за то, что он рядом, не стесняется ни меня, ни моего статуса. Мне нравилось держать его теплую, большую руку, чувствовать ее надежность и готовность защитить от любой беды. Матвей не делал из этого что-то особенное, но таким простым жестом он показывал самое главное: свое присутствие рядом, свою поддержку. Он не только держал меня за руку, он удерживал меня от падения в бездну, в которую я бы точно нырнула без братьев.

Парни уже перестали мусолить тему детдома, и снова погрузились в обсуждение соперников. На веселой ноте мы доели пиццу, допили колу и отправились по домам. Тимур вызвался отвезти хромого Леньку, и мы поехали все вместе.

К общаге мы подъезжали уже вечером, под свет фонарей. Я смотрела в окно на неоновые вывески, потом на здание института. Взгляд зацепился за что-то знакомое, и на парковке у мужского корпуса я поняла, что именно видела. Незаметно для Матвея я стукнула Тимура по плечу и показала на большую черную машину. Ту самую, от которой мы спасались на заброшенном дачном участке.

— Черти, — прошипел Тимур и проехал мимо.

— Кто? — Матвей посмотрел по сторонам.

— Друзья наши у общаги пасут, — сказал Тимур. — Сейчас кружок сделаем, с другой стороны к женскому корпусу подъедем и Настю высадим.

— Нет! — воскликнула я. — Езжай отсюда!

— Насть… — Матвей повернулся ко мне и смотрел взволнованным взглядом. — Мы тебя довезем до общаги, и разберемся сами.

Тимур уже поворачивал на улицу, ведущую к женскому корпусу.

— Я никуда не пойду! Если я уйду, вы точно ввяжетесь в драку. Либо уезжаем отсюда вместе, либо я сама подойду к этим ребятам и скажу, что я ваша сестра.

Матвей переглянулся с Тимуром, и старший, прибавив скорость, проскочил мимо общаги.

— Вам теперь нельзя туда! — сказала я.

— Завтра закину через знакомых утку, что мы в другом месте теперь живем, — спокойно сказал Тимур. — Пока они сообразят, несколько дней у нас будет.

— А потом?

— А потом будет видно. Сегодня точно нельзя появляться.

— И куда мы поедем? — спросил Марк.

Тимур промолчал. Видимо, домой им ехать нельзя по какой-то причине, которую они мне точно не назовут.

— Тимур, вези на Садовую улицу 55, — тихо сказала я и вздохнула.

— Что там? — спросил он и посмотрел на меня через зеркало.

— Там моя квартира, — ответила я и уставилась в окно.

Квартира, в которой я не была больше пяти лет с момента смерти матери. В тот проклятый вечер нас с Пашкой забрали в приют, квартиру опечатали до моего совершеннолетия. Я уже три месяца на свободе, но так и не решилась прийти туда, вернуться в то место, где закончилась жизнь не только мамы, но и наша с Павликом.

В моем рюкзаке всегда лежат ключи от этой квартиры — я унесла их в тот день, когда нас забрали. Думала, что выйду из детдома, вернусь домой, но не смогла даже подойти к подъезду. Лишь однажды дошла до улицы, до двора, посмотрела на окна и ушла.

Чем ближе мы подъезжали к дому, тем сильнее колотилось сердце. Не думала я, что попаду туда при таких условиях, но я не одна, и мне спокойнее, если вообще реально успокоиться в этой ситуации.

И вот он — дом моего детства. Маленький, но уютный дворик, небольшая детская площадка, где я играла с друзьями. И окна, из которых мама звала меня назад. Я вышла из машины и задрала голову, посмотрела на пятый этаж, на два темных прямоугольника, ожидая, что створка распахнется и появится мамина голова.

Было дико страшно даже просто подойти к подъезду. Парни терпеливо ждали, и я уверенно сделала несколько шагов, на ходу доставая ключи. Приложила кнопку к домофону и поняла, что панель сменили. Обернулась на братьев, и Тимур понял все без слов. Подвинул меня, дернул дверь, и она открылась.

В подъезде горела лампочка, пахло пылью и жареной рыбой. На старом, скрипучем лифте мы поднялись на пятый этаж, и стук моего сердца наверняка слышали все. Уже у двери, серой, металлической я замерла.

— Я не была здесь пять лет. Я не знаю, в каком состоянии квартира, — тихо сказала я.

Матвей нежно провел рукой по моему плечу и тихо произнес:

— Может, не стоит?

— Без вас я вообще сюда никогда не решусь войти.

Мои же слова придали мне сил, и я уверенно сдернула пломбу, открыла замок и распахнула дверь. Пропустила парней и не смогла шагнуть внутрь. Они остались в темной прихожей и ждали, пока я соберусь с силами.

С глубоким вздохом неизбежности, я зашла в квартиру и щелкнула выключателем. В прихожей загорелась люстра, освещая стены и полы, покрытые толстым слоем пыли. Возле двери туалета валялась игрушечная машинка Павлика — он потерял ее, когда нас уводили. У стены стоял маленький трехколесный велосипед, а на обоях красовались кружки, сделанные фломастером.

— Я хотела сдать эту квартиру, но для этого мне нужно навести порядок и забрать свои вещи, — сказала я. — А пока только плачу коммуналку.

В квартире неприятно пахло затхлостью и пылью. Но все осталось на тех местах, что и было в наш последний день здесь. Словно кто-то поставил жизнь на паузу, и вот я, повзрослевшая, вернулась сюда. Только с кухни не доносился звон посуды и мамино пение, а в комнате не слышался бубнеж Пашки.

Сначала я прошла в свою комнату — самое безболезненное место в квартире. Светлая, просторная, она, казалось, хранила еще беззаботность моего детства. Я слышала музыку, которая играла из колонки на столе, чувствовала пружины на матрасе и запах своих сладких духов. На столе стояла фотография в рамке — я с Пашкой на руках. Протерла рукой стекло и улыбнулась. На снимке ему два года, и мы оба улыбаемся, не понимая, что скоро прекратятся и смех, и даже простые улыбки.

— Насть, давай мы вместе наведем порядок, — предложил Марк.

— В ванной должны быть ведра и тряпки, — сказала я.

Парни оставили меня ностальгировать по прошлому, и я слышала, как шумит вода, как они что-то обсуждают. Сразу запахло моющим средством и влагой.

Я оставила свою комнату и прошла в гостиную — самое страшное место в этой квартире. Застыла на пороге, и воспоминания флешбэком накрыло меня. Вот я прихожу со школы, и меня встречает Пашкин плач вместо мамы. Я заглядываю на кухню, потом к Павлику в комнату, хватаю его на руки, и мы идем в гостиную. Заходим, и видим маму на полу. Она лежала на боку, волосы упали на лицо, халат задрался. Я отпускаю брата на пол, бросаюсь к маме, кричу, переворачиваю ее на спину, а она не двигается. Дальше все было, как во сне. Звонок в скорую, приезд врачей, фонарик в глаза матери и спокойный, равнодушный вердикт.

Я встряхнула головой, прогоняя воспоминание, пытаясь сдержать подступающие слезы. Уже ничего не изменить, не вернуть, маму не оживить. Есть только мой Павлик, которого я приведу сюда. Домой.

Позади меня слышался шорох тряпок, и я медленно вздохнула. Одна бы я не справилась здесь. Я бы отмывала квартиру слезами, а не водой, и сбежала бы спустя пару минут. А пока взрослые, угрюмые парни, за которыми бегают бандиты, отмывают пыль с полок и пола, мне не хочется сбежать.

Я ушла на кухню, скинула кофту и приступила к уборке. Мусора набралось несколько мешков, но парни не тронули мои вещи. Они вытерли пыль и отмыли полы, перетряхнули кровати и забросили в стирку постельное белье. Я лишь отвечала на их вопросы, перемывая посуду.

Квартира, которая была мертвой пять лет, ожила. Здесь снова звучали голоса, шаги и шум воды. Но я была здесь не одна. Я была со своей новой семьей, с братьями не по крови, а намного ближе. Когда-нибудь мы снова соберемся здесь вместе, только уже будет слышен топот Пашкиных ножек. Он заставит играть даже хмурого Тимура, а мы будем смеяться над его ворчанием.

Спустя долгих три часа квартира была относительно чистой. Братья устало плюхнулись на стулья в кухне, пока я домывала холодильник.

— Чистого постельного белья здесь нет, придется спать без него, — сказала я. — В гостиной большой диван, двое точно уместятся. Один в комнате Пашки.

Я захлопнула холодильник и посмотрела на уставшие лица.

— Я могу вернуться в общагу, а вы оставайтесь. Будьте столько, сколько потребуется для безопасности. Здесь вас вряд ли найдут.

— Нет уж, — ворчал Тимур. — Не дала нам подраться, вот теперь будешь с нами здесь. Утром вместе на учебу поедем. А завтра я решу этот вопрос.

— Одна ты точно не пойдешь! — сказал Матвей.

— А можно я здесь насовсем останусь? — улыбнулся Марк. — Надоело с этими двумя комнату делить.

— Можно, — сказала я. — Вам все можно. А теперь давайте спать, сегодня был тяжелый день.

Братья поднялись со стульев, я посмотрела им вслед и сказала в спину.

— Спасибо! И что помогли с уборкой, и что побыли здесь со мной. И вообще….

— Сказку нам на ночь расскажи, и мы в расчете, — отреагировал Тимур.

— Пошли, я тебе сейчас такую сказку расскажу, — сказал Матвей и хлопнул старшего по спине.

Я улыбнулась, окинула взглядом чистую кухню и вернулась в свою комнату. Легла на кровать, слушая бубнеж парней, закрыла глаза и тут же заснула, хотя думала, что больше никогда не смогу спать в своей комнате без страха и слез.