Глава № 22

Настя

Утреннее пробуждение оказалось странным. Я привыкла к общаге, и когда вместо желтой стены увидела бежевые обои, долго соображала. Потом меня на пару минут отбросило назад, в прошлое, где я просыпалась в этой комнате каждый день. По привычке подождала маму, а потом поднялась, понимая, что ждать некого.

Вчера я нашла в шкафу и перестирала свои вещи, что меня очень порадовало. Порадовалась тому, что в юности выбирала объемные вещи, а за пять лет моя фигура не сильно изменилась. И вот у меня есть пара запасных джинс и футболок. Я покрутилась возле зеркала, вспоминая себя юную и осталась довольна.

Я осторожно зашла в гостиную и не сдержала улыбку. Парни спали на диване втроем: Марк у стенки, скромно свернувшись калачиком, посередине Матвей, положив руку на грудь и с самого края Тимур, подперев щеку рукой. Безумно милые, похожие друг на друга хоть во сне. Только в жизни они были абсолютно разные, но в этом их особенность.

Они даже спали так, как отведена им роль. Самый младший у стенки, самый старший с краю, готовый в любой момент сорваться и бежать защищать всех. И посередине Матвей как связующее звено, без которого все развалится. Какие же они классные, добрые, родные.

Так не хотелось их будить, и остаться наблюдать за расслабленными, красивыми лицами, но нас ждала учеба.

— Братья, пора вставать, — сказала я.

Тимур проснулся первым и сразу соскочил с дивана, будто и не спал. Матвей сладко потянулся, улыбнулся мне и толкнул Марка, который продолжал спать. Младший заворчал, повернулся на другой бок и закинул руку на Матвея.

— Эй, можно не лапать меня! — возмутился Матвей и Марк тут же открыл глаза.

— Простите, ребят, я бы вас кофе напоила, но не рискну варить тот, у которого срок годности вышел четыре года назад, — сказала я.

Парни двинулись в ванную, и умылись, отпихивая друг друга от раковины. Забавные они такие, шумные. Я наблюдала за ними и думала — каким вырастет Павлик. На кого из них он будет больше похож характером. Пока он спокойный и добрый, как Марк. Но если братья будут в моей жизни и дальше, то наверняка научится шутить, как Матвей и хмуриться, как Тимур.

Мы приехали в институт, и разошлись с Тимуром и Матвеем в разные стороны. Я боялась заходить в аудиторию после вчерашних слов блондинки, и нерешительно застыла на входе. Марк заметил это, закинул руку на мои плечи, и завел в кабинет. Проводил меня до парты под гневный взгляд блондинки, и подошел к ней.

— Еще раз услышу что-то плохое про Настю, расскажу всем те тайны, что ты поведала мне, — сказал Марк, и я открыла рот от удивления.

— Что? — взвизгнула Полина.

— Она моя сестра и под моей защитой. И лучше тебе со мной не конфликтовать, — добавил Марк непривычно грубым, низким голосом.

Блондинка захлопала глазами, Марк принял это как согласие и ушел к себе. Такого я совершенно не ожидала от него. От Тимура, Матвея да, но не от него. Я не думала, что он может быть таким суровым и грубым. Братья продолжают удивлять меня все больше и больше, хотя казалось удивляться уже нечему.

И слова Марка подействовали. Блондинка молчала, ее подружки тоже. Он дожидался нас с Яной после пар, и мы вместе шли на следующий урок. Все, чего я так боялась, оказалось надуманным. Никто не тыкал в меня пальцем, парни из команды радостно махали мне рукой на переменах, и за весь день я ни разу не услышала унизительное слово «сирота». И пришла к выводу, что не такое уж оно и унизительное. Оно просто говорит о том, что у ребенка нет родителей, в чем он совершенно не виноват. Все дети мечтают, чтобы мама с папой всю жизнь были рядом, но судьба иногда распоряжается иначе. Мне стоит принять этот факт, и перестать бояться осуждений. В конце концов, люди всегда найдут, за что осудить — некрасивую стрижку, стремный наряд, шрам на лице или отсутствие родителей.

После четвертой пары я шла на тренировку к Матвею. Уже предвкушая встречу с ним, я почувствовала вибрацию телефона в заднем кармане. Увидела номер и резко остановилась. Быстро ответила на звонок и услышала знакомый голос:

— Настя, здравствуй. Это Валентина Николаевна. Ты можешь подойти, нужно поговорить?

Я уже быстрым шагом шла на выход из института.

— Что случилось? С Павликом что-то?

— С ним все нормально, — успокаивала меня директор детдома.

— Через десять минут буду, — сказала я, убрала телефон и побежала.

Пока бежала до детдома, старалась не придумывать причины вызова. Подрался? Его побили? Его обижают? Я торопилась, ноги подкашивались, но продолжала бежать так, как никогда не бегала. Внутри все заледенело от страха, и я готова была рухнуть на асфальт.

В детдом я не вошла, я вбежала и хотела сначала нырнуть в группу Павлика, увидеть, что с ним все в порядке, что он жив и здоров. Но в коридоре меня перехватила Валентина Николаевна, которой охрана сообщила о моем визите. Я помешкала, но пошла за ней.

Директор детдома мне всегда нравилась. В меру строгая и справедливая, она никогда не наказывала детей и даже не кричала на них. Валентина Николаевна была на своем месте, там, где и должен быть человек, любящий детей. У нас с ней всегда были отличные отношения, и она провожала меня со слезами на глазах. Благодаря таким теплым отношениям, я получила возможность видеть и забирать Пашку.

В светлом, просторном кабинете я села на стул, хотя сидеть вообще не хотелось. Я теребила лямку рюкзака и ждала, пока она начнет говорить. Валентина Николаевна села в кресло напротив меня, сложила руки на столе и посмотрела грустным взглядом.

— Пашу усыновляют, — сказала директор, и ее слова прозвучали так громко, что зазвенело в ушах.

— Что? — переспросила я в надежде, что не расслышала.

— Семья сейчас готовит документы.

— Что?! — снова сказала я и подскочила со стула. — Вы обещали, что я заберу его!

— Настя, пойми, Паша есть в базе детей, и он приглянулся одной молодой паре. Они познакомились с ним, и настроены забрать.

— Нет… — я замахала головой. — Вы не можете так поступить! Я его родная сестра, я имею первоочередное право!

Валентина Николаевна вздохнула и постучала руками по столу.

— Ты знаешь, что бюрократия эта… будь она неладна. Но, Настя, подумай лучше. Ты молодая, тебе учиться нужно, семью создавать. А Паша получит возможность жить в достатке. Потенциальные родители обеспечены, и твой брат не будет ни в чем нуждаться.

— Я его семья! — крикнула я, сглатывая слезы. — А он моя семья!

— Я понимаю, правда. Но если ты не выполнишь условия опекунства в ближайшее время, его заберут в приемную семью. — Директор вздохнула и посмотрела с жалостью. — Познакомься с ними, они понравятся тебе.

— Вы не посмеете отдать его, — сказала я и закачала головой. — Нет, вы не отдадите Павлика.

— Это не мне решать, и ты это знаешь. В любом случае, если не эта пара, то другая заинтересуется Пашей. Он полностью здоровый, умный мальчик, а такие дети редко задерживаются в детдомах. Раньше его держало то, что у него есть сестра — обычно стараются не разлучать родных, но сейчас он в базе один.

— Вы так говорите о нем, как о сыре в магазине, — сморщилась я. — Хороший товар, ничего не скажешь!

— Настя, — с укором сказала она. — Я понимаю, ты воспитала его, заменила ему мать. Но просто подумай: сможешь ли ты ему дать, то, что нужно ребенку. Я общалась с этой парой, они знают о тебе и совершенно не против вашего общения.

— Что? Не против общения с родной сестрой? Да они просто святые люди!

Она покачала головой, я отступила, наткнулась спиной на дверь и быстро ушла, вытирая лицо. Вот теперь мой мир окончательно рухнул, и я осталась только с обломками надежд. Все, о чем я мечтала, оказалось пеплом и улетало так быстро, что я не успевала ловить.

Сначала я просто шла по улице, и слова директора звенели в голове. А потом побежала. Туда, где меня выслушают, где меня поддержат и удержат от самоуничтожения. Я нуждалась в нем, как никогда.

Я забежала в институт, сразу нырнула в спортзал с надеждой, что Матвей не ушел. И, когда увидела его, сбросила рюкзак на пол, подбежала, вцепилась руками в его спину.

— Его усыновляют. Пашку забирают у меня, — с трудом выговорила я и взорвалась слезами, уткнувшись в плечо Матвея.

Рыдания выворачивали меня наизнанку, отбивались приглушенным эхом от стен пустого спортзала. Мне казалось, что я падаю куда-то в темную, мрачную бездну, забирающей меня по крупицам без остатка. И я не сопротивлялась, позволяя черной воронке засосать меня, лишить зрения и слуха. Вокруг все исчезло, оставив только боль, заполняющую каждую пору моего тела. Мир рухнул, исчез, утратил смысл. И только крепкая хватка теплых, надежных рук на спине удерживала меня в сознании.

Удивительно, как боль душевная становится болью физической, заставляя дрожать и слабеть мышцы. Тело становилось неподъемно-тяжелым, и я падала вниз уже не только сознанием, но и от подкосившихся колен. Матвей, удерживая меня за спину, сполз по стене и усадил на ноги, крепко прижимая к себе. Его нежная ладонь гладила меня по волосам, пока я громко плакала в его плечо, оставляя мокрый след на его белой футболке. Он молчал, не успокаивал, но был рядом и его уютные объятия не давали мне захлебнуться собственной болью.

Мне не становилось легче, сердце еще рвалось из груди через огромную дыру, оставленную словами директора детдома. Но слезы заканчивались, сменяясь тихими всхлипами, головной болью и рвущей на части тоской. Я прижималась щекой к плечу Матвея, представляя свою жизнь без брата, и от этих мыслей внутри все сжималось в тугой, неприятный комок. Павлик будет там, с другой семьей, и наши встречи станут зависеть от милости его новых родителей. Они не захотят сохранить прошлое своего маленького сына, подарят ему новую жизнь, а я останусь лишь тусклым воспоминанием. И мне останется только украдкой наблюдать за тем, как мой братик растет не на моих глазах.

— Я обивала пороги органов опеки, умоляя отдать Пашку мне под опеку, — я начала говорить тихим, хриплым голосом. — Но слышала только одно и тоже: не соответствую требованиям к опекунам. Меня всегда удивляло это: чужие люди подходят, а родная сестра — нет. Потом пошла по юристам, но почти все лишь вздыхали, говоря, что с опекой трудно бодаться. И только один адвокат согласился помочь…

Я перевела тяжелое дыхание, но собственные слова сжимали горло, выдавливали слезы. Они текли крупными каплями по щекам, щекотали подбородок и падали вниз, впитываясь в ткань моей кофты.

— Директор детдома считает, что в приемной семье Павлику будет лучше, чем со мной. Может, так оно и есть, но я не могу отдать его, не могу отпустить. Что я скажу ему? Что не справилась? Обещала забрать и не смогла?

И снова тяжелый, дрожащий вздох вырвался из легких, сопровождаемый медленным выдохом. Легче не становилось, но ритмичный стук сердца под ладонью заполнял пустоту внутри меня. Я цеплялась за Матвея, как за якорь, не дающий мне утонуть. Одну руку держала на его груди, второй обхватывала его спину. Тепло его тела и ровное, почти бесшумное дыхание успокаивали, дарили ту поддержку, за которой я пришла.

— Насть, разрешишь помочь тебе? — тихо сказал Матвей, и я подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза. — Ничего обещать не буду, но у отца связи, и есть шанс.

— Правда? — прошептала я, готовая на любой, даже самый отчаянный шаг.

— Да, — кивнула Матвей и стер слезы с моего лица. — Крохотный, но шанс.

Я верила ему, верила глазам, в которых плескалась печаль и нежность. Меня устраивал даже крохотный шанс, даже тень надежды, но, чтобы она была.

— Спасибо, — сказала я и провела кончиками пальцев по его мягкой щеке.

Матвей на мгновение прикрыл глаза от моих прикосновений, а его руки еще крепче сомкнулись вокруг моей спины. Внутри смешались все чувства, что я испытывала к нему: нежность, благодарность, любовь. И эта смесь крикнула в тот момент, когда я почти развалилась на кусочки. Но я знала — он не оставит болеть меня одну, не позволит упасть в паутину отчаяния и будет крепко держать за руку.

Я медленно, но решительно приблизила свое лицо к его лицу, и сердце застучало еще быстрее. Мягкая, теплая волна накрыла меня, защищая от той боли, что я испытывала. Прикрыв глаза, я прикоснулась к его губам и утонула в нежном, тягучем поцелуе. Матвей крепче прижал меня к себе, без слов говоря, что он здесь. Он со мной. И он разделяет мою боль, забирает ее, чтобы отдать уверенность и тихую надежду.

Матвей

Мы еще долго просидели с Настей на полу, в тишине и собственных мыслях. Я бережно обнимал ее, она лежала у меня на плече и болела. А я думал только о том, что сделаю все, лишь бы помочь ей. Даже если для этого мне придется просить отца, которого я ненавижу. Я был готов переломить гордость и самого себя, заключить любую сделку, чтобы залечить душевные раны этой сильной, но в миг сломавшейся девушки.

Потом я отвел Настю в общагу, крепко сжимая ее ладонь. Она не плакала, но я чувствовал ее боль, и мне тоже было больно. Я знал, через что она прошла и проходит, чтобы забрать брата — самое ценное в своей жизни. Настя не заслужила того, что происходит с ней и вокруг нее. Только жизнь начинает налаживаться, как судьба подкидывает новое испытание — с каждым разом все сложнее и сложнее.

Мы остановились у общаги, Настя с нежностью посмотрела на меня, и обняла, обхватив шею. Я был горд находиться рядом с ней в такие тяжелые моменты, и рад, что она приходит ко мне. Что обнимает, потому что нуждается в поддержке, и находит спасение в поцелуе. Я бы не отпускал ее ни на секунду, если со мной ей легче и не хочется плакать. Но проблему не решить возле общаги, и мне пришлось разжать руки, выпуская Настю из своих объятий.

Я хотел поехать к отцу один, но знал, что без Тимура он меня не будет слушать. Позвонил старшему, сказал, что нам нужно к родителям, и он без лишних вопросов выбежал из общаги, захватив с собой Марка. Тимур лишь коротко спросил, что случилось, но я не ответил, и в полной тишине мы доехали до родительского дома.

Отец встретил нас с равнодушным лицом, и сразу кивнул в кабинет. Братья упали на кожаный диван, а я остался стоять перед столом, переминаясь с ноги на ногу. В последний раз я требовал здесь, чтобы он оставил Настю, и вот я снова пришел, но теперь просить, и, если потребуется — умолять.

— Пап, — начал я спокойным голосом. — Мне нужна твоя помощь.

— Так, — протянул отец. — Неожиданно.

— У тебя связи, знакомства, юристы есть. Нужно помочь девушке, той самой, на которую напали твои люди. У нее брат в детдоме, и сегодня ей сказали, что его усыновляют. А она столько работала, чтобы забрать Павлушу, чуть не угробила себя жесткой экономией и высокими нагрузками.

Я посмотрел на братьев. Тимур хмурился, Марк удивленно поднимал брови. Я знал, что они поддержат меня, и это бодрило, придавало уверенности и сил, которых не хватало по дороге сюда.

— Опека требования выставляет, она не может просто так забрать брата. Работа официальная, характеристика хорошая, деньги на адвоката. Она не успевает все это сделать, — добавил я.

— У меня нет знакомых в опеке, — задумчиво сказал отец и постучал пальцами по столу.

— Но у тебя есть крутые юристы.

— А она готова оплатить этого юриста?

— С оплатой мы решим, — сказал я. — Нам нужно понимать: есть шанс или нет. И что для этого сделать.

Отец посмотрел на Тимура, потом снова на меня. Я терпеливо ждал, пока он в уме прикинет варианты, подумает, стоит ли ему помогать собственному сыну. Будь на моем месте старший, отец уже бы звонил адвокатам и поднимал на уши всех знакомых, но я никогда не был любимчиком. Я и сыном-то ему никогда не был, только братом Тимура, ребенком его жены, головной болью. Всем, но не сыном.

— Посоветоваться можно, помочь, возможно тоже, — медленно произнес отец. — Но вот мне-то это зачем?

Он пристально смотрел на меня глазами, точь-в-точь как у меня. Только в моих была мольба и желание помочь, а в его — выгода.

— Пап, она хорошая девчонка, и нас выручала, — вступил Тимур. — После нападения по нашей вине мы… должны ей.

— Да, как сестра нам стала! — добавил Марк.

Отец даже не посмотрел на братьев, продолжая ждать ответа от меня. Я был готов к этому, я знал, что он ничего не сделает просто так, даже если просят сыновья. Бескорыстная помощь — это совсем не про него. Ему точно нравилось то, что я стою перед ним без привычной дерзости и отвращения, не спорю с ним, не пытаюсь нагрубить. Он знал, что, если я прошу, значит, взамен готов отдать все, что есть у меня и даже больше. Хотел, чтобы я унижался, просил, торговался, ломался — ведь это так не по-Матвеевски. Но именно этого он и ждал от меня всю мою жизнь, как только я понял значение слова «бунт» и отказался от его правил.

— Я брошу спорт и буду работать на тебя, — сказал я заранее заготовленную фразу.

— Что? — воскликнул Тимур, но мы с отцом продолжали смотреть в глаза друг друга. Это была только наша сделка.

— Ты готов отказаться от спорта ради девушки? — уточнил отец. — От спорта, на который променял мой бизнес?

— Да, готов, — уверенно сказал я. — Стану твоим телохранителем, охраной, кем скажешь. Но помоги ей.

Отец выдавил довольную ухмылку, и в любой другой ситуации я бы скривился, нахамил, ушел, но не сейчас. Ради Насти, ради чувств к ней я готов терпеть то, что так ненавижу. И готов отказаться от любимого дела, от цели и всего, что приносило радость. Лишь бы она улыбалась и была счастлива. Я не сомневался ни секунды, и принял это решение еще на холодном полу спортзала, когда рыдания Насти разорвали мое сердце на кусочки. Раньше баскетбол был моей единственной любовью, а теперь у меня есть что-то гораздо важнее. То, что так сильно волнует меня, мешает спать по ночам, но вызывает самую счастливую улыбку.

— Смело, — сказал отец. — Не ожидал.

— Я люблю ее. Надо будет — и душу продам, — уверенно кивнул я. — Помоги ей. Пожалуйста.

Отец хмыкнул, откинулся на спинку кресла и его глаза загорелись довольным огоньком. Его власть помогла сломать еще одного сына — что может быть лучше для такого человека, как Филатов Андрей?

— Договорились, — сказал он. — Я помогу твоей девочке. А ты работаешь на меня и никуда не рыпаешься.

Я лишь кивнул. Что же, сделка с дьяволом состоялась. Он получил мою душу в обмен на пару звонков и немного своего времени. Но я ни о чем не жалел, внутри была странная пустота и осознание того, что я поступил правильно. Возможно, впервые в жизни я сделал что-то правильно. Было глупо полагать, что отец позволит мне уйти от его бизнеса. При любой возможности он бы поступил так, как поступил сейчас, забрав у меня то, что дорого. Хотя бы ради принципа, а не потому, что ему нужен я в качестве помощника.

Я молча вышел из кабинета, потом из квартиры и дождался братьев у машины, смотря на звездное небо. Я обещал, что всегда спасу ее, и я это сделаю.

— Матвей, ты с дуба рухнул? — сказал Тимур. — Ты этот баскетбол любишь больше жизни! Ты не можешь так просто от него отказаться!

— Надо было с нами посоветоваться, вместе придумали бы что-нибудь, — добавил Марк.

— Поехали, — тихо ответил я. — Уже все сделано.

В общагу мы ехали молча, я думал только о том, что придется рассказать Насте. Но сделаю я это после того, как она заберет брата, когда уже ничего нельзя будет изменить. Надеюсь, она поймет меня.