✧ Глава 26 ✧

Сирша родилась там, где небо сливалось с морем в бесконечную серую пелену. На артах Аштара эти земли называли Дикими островами, хотя сами уроженцы величали их Сольвейн. «Край, где вода рождает соль». Название было красивым, но жизнь здесь — нет.

Это было медленное, рассчитанное по минутам умирание. Мужчин, женщин и детей, что были достаточно сильны, чтобы стоять на ногах, гнали в шахты с рассветом. Влажный, едкий воздух, смешанный с мелкой соляной пылью, разъедал лёгкие. Через пару лет все рабы начинали кашлять кровью, поэтому их отбраковывали, заменяя новыми.

Сирша принадлежала к самому низшему сословию, потомственным рабам соляных копей. Мать Сирши, которую звали Ашта, была женщиной редкой красоты. Даже годы непосильного труда, скудная еда и побои надсмотрщиков не смогли до конца уничтожить эту красоту. У неё были те же серебристые волосы, что позже унаследовала Сирша, янтарные глаза и тонкая, почти прозрачная кожа.

Отец Сирши умер, когда девочке было четыре года. Он пытался украсть горсть соли, чтобы обменять её на лекарство для больной дочери. Его поймали и забили насмерть на глазах у рабов, дабы остальным было неповадно. Мать Сирши, стоя в толпе таких же измождённых людей, не проронила ни звука. Только смотрела, как тело мужа дёргается под ударами дубинок, а потом затихает. Когда надсмотрщики ушли, она молча стянула с его тела окровавленную рубаху и спрятала под соломенным тюфяком. Сирша помнила эту рубаху. Она ещё долго пахла солью, потом и чем-то родным, что невозможно описать словами.

После смерти мужа Ашту перевели в другую категорию рабов. Она стала «общественной женщиной» при казарме надсмотрщиков. Каждый вечер, после того как гасло солнце, за ней приходили. Иногда это был один мужчина, но чаще несколько. Толстый, краснолицый Бранн, его помощник Грегор с гнилыми зубами, начальник смены по имени Маркус и десятки других, чьих имён Сирша не знала. Они пили дешёвое пойло из перебродившей патоки и вызывали Ашту в свою каморку за соляным складом. Мать уходила, опустив голову, а возвращалась под утро с синяками на запястьях, разбитыми губами и пустым, остановившимся взглядом. Она никогда не рассказывала дочери, что с ней делали, но стены в рабских хижинах были тонкими, и Сирша слышала пьяный смех, хрюканье, звуки ударов, глухие стоны матери.

Иногда, когда надсмотрщикам было особенно скучно или когда они напивались до скотского состояния, они заставляли Ашту развлекать их по-другому. Она пела старые песни Диких островов и танцевала босиком на холодном земляном полу, пока мужчины хлопали в ладоши. А потом они всё равно делали с ней то, за чем пришли.

В те редкие минуты, когда работа останавливалась, Ашта прижимала дочь к себе и гладила её спутанные серебристые волосы. Это был единственный жест нежности, доступный им в мире, где слабость каралась смертью.

— Моя маленькая птичка, — шептала она на древнем языке Диких островов, и слова эти звучали как колыбельная. — Моя храбрая, дикая птичка. Ты обязательно выживешь. Слышишь?

— Почему ты зовёшь меня птичкой? — спросила девочка однажды.

— Потому что у тебя светлые волосы, — ответила Ашта. — Как крылья чайки над морем. Однажды ты улетишь отсюда далеко-далеко. Туда, где нет боли, где ты будешь свободна.

— А ты улетишь со мной?

Ашта помолчала. Её пальцы, перебиравшие волосы дочери, на мгновение замерли.

— Я буду смотреть на тебя с неба, — сказала она наконец. — И радоваться.

Сирша прижалась щекой к груди матери.

— Расскажи мне о настоящем море, — попросила девочка.

Ашта улыбнулась, вспоминая прошлое.

— Море, — начала женщина, и её голос стал мягче, — это самая красивая вещь на свете. Оно бесконечное, как небо, синее-синее, а на закате становится золотым. Вода в нём солёная, как здесь, но та соль не пахнет смертью. Когда стоишь на берегу и смотришь на волны, кажется, что весь мир принадлежит тебе, что ты свободна, можешь идти куда угодно или плыть, и никто тебя не остановит.

В глазах Ашты промелькнула тень печали, когда она продолжила:

— Я родилась у моря. Наша семья жила в белом каменном доме на холме. Мой отец был дожем Сольвейна. У нас была маленькая лодка с парусом из грубой ткани. Я помню, как отец брал меня с собой на рассвете. Мы выходили в море, и вода была такой спокойной, что в ней отражались облака. Мне казалось, что мы плывём по небу.

Сирша нахмурилась. Она никогда не слышала этого слова.

— Кто такой «дож»?

— Правитель. Его избирали старейшины всех деревень на общем совете, и он управлял островами пожизненно. Он вёл переговоры с чужеземными купцами, командовал нашим флотом — двенадцатью быстрыми лодками, что охраняли воды от пиратов. Но он не носил короны и не передавал власть по наследству. Каждый дож избирался за мудрость, а не за кровь. И мой отец был мудрейшим из всех.

— А потом?

Ашта замолчала, а после глухо заговорила, словно каждое слово приходилось вытягивать из старой раны, которая никкак не заживала.

— Потом пришли аштарские корабли.

— Аштарские? — переспросила Сирша.

— На флагах были золотые тюльпаны и серебряные лилии, оплетающие меч. Это герб королевского рода и дома Блант.

— Дом Блант? — Сирша попыталась запомнить незнакомое слово.

— Да, герцог Рейнард Блант, дядя нынешней королевы, владел монополией на соляную торговлю. Говорили, что это он убедил старого короля отправить флот к Диким островам. Соль была нужна ему, чтобы наполнить казну и вести войны. Всё в этом мире, птичка, лишь цепь, связанные звенья которой куются из человеческих жизней.

— Но зачем они пришли именно к нам?

— Видишь ли, птичка, наш остров был особенным. Скалы на южном побережье образовывали естественные лагуны, прогретые солнцем. Морская вода застаивалась в них и испарялась, оставляя белую соль без единой примеси. Наши предки веками собирали её и продавали купцам с континента. Твой прадед и прапрадед были соляными мастерами.

— Значит, мы не всегда были рабами? — изумлённо прошептала Сирша.

— Мы были свободными, — с горечью произнесла Ашта. — Твой дед был уважаемым человеком в деревне, но аштарцы видели в нас дикарей, людей без истинной веры, армии и оружия.

Ашта горько усмехнулась.

— Наш вождь вышел встречать аштарцев с дарами, он надеялся договориться. Но аштарец, командовавший отрядом, сказал: «Вы живёте во тьме язычества. Вы поклоняетесь морю и ветру, как будто они боги. Но есть только один истинный Бог, и Его наместник на земле — наш король. Мы пришли сюда не как завоеватели, а как спасители. Мы принесём вам свет истинной веры. Мы сделаем вас подданными короны, и под защитой закона вы больше не будете дикарями. Вы станете частью великого Аштарского королевства».

Ашта глухо рассмеялась.

— Красивые слова, правда? Мой отец поверил им, согласился принять аштарских священников и платить десятую часть соли в обмен на защиту от пиратов. Все в деревне радовалась. Мы думали, что обрели могущественных покровителей. А через три дня, когда все мужчины ушли в море, оставив на берегу лишь стариков, женщин и детей, аштарские солдаты вернулись. На этот раз с оружием.

— Зачем? — прошептала Сирша. — Если наш вождь уже согласился...

— Им нужно было полное владение. Герцог Блант прислал своих управляющих, а те объявили, что отныне все соляные лагуны принадлежат короне. Вся соль, которую добывают в Сольвейне, будет отправляться в Аштар. Мы, островитяне, должны были трудиться на корону, но не как свободные подданные, а как рабы.

— И что же сделал дож?

— Отец пытался протестовать. Тогда аштарцы объявили его мятежником. Сказали, что он восстал против законной власти короля и противится воле Божьей. Его схватили и казнили вместе со старейшинами на глазах у всей деревни. А нас, молодых и сильных, объявили военной добычей, трофеями законной войны против бунтовщиков.

— Но это же ложь! — воскликнула Сирша. — Разве была война?

— На их бумагах была. Аштарский суд задним числом признал остров «мятежной территорией». А с мятежниками закон позволяет обращаться как угодно.

Ашта замолчала. Потом она заговорила снова почти шёпотом:

— Нас бросили в соляные копья, в эту проклятую яму среди серой соли, которая не имеет ничего общего с той, что была на нашем острове.

Сирша долго молчала, переваривая услышанное.

— Я хочу увидеть наш дом, — прошептала Сирша. — Хочу увидеть наше море и соль.

Айша прижала дочь крепче.

— Однажды, — женщина взяла лицо Сирши в свои ладони и заглянула ей в глаза, — ты вырвешься отсюда, моя маленькая птичка. И когда ты окажешься на берегу, войдёшь в воду, она смоет с тебя всю эту грязь и боль. Ты станешь свободной.... А теперь спи. Завтра тяжёлый день.

Сирша закрыла глаза. Она думала о море, которое никогда не видела, о деде-доже, которого убили аштарцы, о серебристых лилиях Блантов и золотых тюльпанах Кроанах, которые принесли рабство на её родину.

✧ ✧ ✧

Сирше было семь, когда её впервые тронул мужчина. Это был гость хозяина копей, приезжий купец с потными ладонями. Он заметил девочку, таскавшую корзины с солью на выпаривательных площадках, и попросил «показать поближе».

Хозяин копей лишь рассмеялся:

— Бери.

Купец схватил Сиршу за плечо и потащил в пустой амбар. Она кричала, брыкалась и даже укусила его за руку, так сильно, что прокусила кожу до крови. Купец взвыл от боли и ударил девочку по лицу. Потом ещё раз, и ещё.

Купец не успел сделать с ней то, зачем пришёл. На крики сбежались другие рабы и надсмотрщики, опасаясь бунта. Последние увели девочку, но с того дня Сирша жила в постоянном страхе.

К двенадцати годам Сирша расцвела. Даже соляная пыль, въевшаяся в кожу, мозоли на ладонях да вечная усталость в глазах не могли скрыть того, что она обладала особенной, редкой красотой, которая сводила мужчин с ума. Надсмотрщики заметили это, и их взгляды стали масляными, липкими и неприятно ощупывающими.

Мать пыталась защитить Сиршу. Она закутывала дочь в бесформенные тряпки, мазала ей лицо грязью, заставляла горбиться и прятать глаза. Но это не помогало. Красоту Сирши было не скрыть лохмотьями. Она сияла сквозь грязь, как солнечные лучи пробивались через тучи.

Когда Сирше исполнилось пятнадцать, хозяин копей подозвал к себе управляющего и кивнул в сторону Сирши.

— Помойте её и приведите в порядок.

В тот же день Сиршу поместили в отдельную комнату, где её впервые за долгое время накормили досыта. Две рабыни, старые и измождённые, молча вымыли Сиршу в деревянной лохани, тёрли жёсткими мочалками, пока кожа не стала розовой, расчесали спутанные серебристые волосы и облачили в грубое, но чистое платье из небелёного льна.

Вечером за Сиршей пришли двое надсмотрщиков. Они вели её через двор, и девочка чувствовала, как часто колотится сердце. Она уже знала, что происходит с женщинами, которых «приглашают» в хозяйский дом.

Лорд Вейл ждал её в гостиной, развалившись в кресле. Это был мужчина лет сорока пяти, грузный, с обрюзгшим лицом и холодными, рыбьими глазами. От него пахло смесью дорогого табака и кислого вина. На пальцах-сардельках блестели перстни.

— Оставьте нас, — бросил он надсмотрщикам.

Дверь закрылась. Сирша стояла посреди комнаты, не смея поднять глаз. Она уставилась в пол на доски, потемневшие от времени.

— Подойди ближе, — приказал лорд Вейл.

Сирша не двигалась, тело словно окаменело. Она знала, что произойдёт, но всё равно не могла заставить себя сдвинуться с места.

Лорд Вейл поднялся.