✧ Глава 30 ✧

После пира всё изменилось. Сирша не могла бы сказать, когда именно это началось. В тот ли миг, когда пальцы Валериана коснулись её руки, передавая засахаренный инжир, или позже, когда он посмотрел на неё через весь триклиний и едва заметно улыбнулся. Но что-то сдвинулось в душе наложницы, что она долгие годы считала мёртвым, погребённым под слоями безразличия. Это «что-то» было крошечным, как семя, но оно уже пустило корни, и Сирша, лёжа без сна в своей бедно обставленной комнате, чувствовала, как заполняется пустота внутри.

Валериан Мортейн. Она повторяла его имя шёпотом в темноте, когда никто не мог услышать.

Ва-ле-ри-ан.

Оно звучало как музыка, как волны, накатывающие на берег, как обещание чего-то, чего она даже не смела желать, потому что желания были роскошью, недоступной рабам.

После празднества Лорд Вейл, вопреки обыкновению, не торопил Валериана с отъездом. Сирша краем уха слышала обрывки разговоров за столом, когда прислуживала гостям. Кажется, у них были какие-то дела, связанные с соляными поставками в восточные провинции. Она не понимала и половины из того, что обсуждали мужчины, но одно уяснила. Валериан задержится в поместье, и Сирша сможет наблюдать за ним каждый день хотя бы издалека.

Однако аристократ, казалось, тоже искал встреч с ней.

На третий день после пира Сирша, как обычно, вышла в сад на рассвете, когда остальные наложницы ещё спали. Она любила утренний туман, ещё не разогнанный солнцем, влажную траву под босыми ногами в это время. Наложница стояла у старого фонтана и смотрела, как первые лучи солнца окрашивают мраморную чашу в розовый цвет.

— Ты всегда встаёшь так рано?

Девушка вздрогнула и обернулась. Валериан стоял в нескольких шагах от неё, в простой тунике без украшений, с накинутым на плечи плащом.

— Да, — ответила наложница, опуская глаза. — Сирша всегда встаёт рано. Сирше... нравится тишина.

— Сирша, — повторил он, и от того, как мягко Валериан произнёс её имя, у девушки перехватило дыхание. — Ты говоришь о себе так, словно тебя здесь нет, и ты смотришь на свою жизнь со стороны.

Сирша оторопела.

— Я не хотел тебя смутить, — произнёс Валериан после затянувшейся паузы. — Просто ты не похожа на других.

— Других наложниц? — она впервые подняла на него глаза.

— Других людей.

В этом коротком слове ответе было столько неожиданной простоты и искренности, что Сирша почувствовала, как к горлу подступает ком. Она поспешно отвернулась, сделав вид, что поправляет складку платья.

— И всё же почему ты всегда называешь себя по имени?

Вопрос, казалось, застал Сиршу врасплох тем, что кто-то вообще обратил на это внимание. Ни Ливия с её острым языком, ни Друзилла с её показным сочувствием, ни даже госпожа Корнелия, чьи наказания всегда сопровождались длинными унизительными речами, никогда не спрашивал её об этом. Обитатели поместья просто принимали это как данность и очередное свидетельство её «странности». А Валериан спросил.

Сирша долго молчала, глядя на дно сухого фонтана. Там, среди потрескавшегося мрамора, пробивался крошечный росток какого-то сорного растения, жалкий, но упрямый, тянущийся к свету.

— Никто не называет Сиршу по имени, — произнесла она бесцветным голосом. — То есть... иногда называют, но только когда кричат, если я делаю что-то не так. Госпожа Корнелия выкрикивает моё имя, прежде чем ударить. Как будто это часть наказания сначала назвать, а потом...

Наложница замолчала, не закончив фразу. Лицо Валериана обычно такое спокойное и уверенное в присутствии лорда Вейла сейчас выражало то, что Сирша редко видела у свободных людей: сочувствие и понимание.

— А хозяин, — робко продолжила она после паузы, — вообще редко говорит со мной. Он... пользуется, а когда заканчивает, просто прогоняет. Лорд Вейл называет меня по имени, лишь когда я нужна ему для гостей. Как будто он показывает всем: "Смотрите, какая у меня есть вещь. Красивая, правда?"

Сирша горько усмехнулась и снова принялась теребить край платья.

— Ливия называет меня «дикаркой», когда злится, и «этой», когда не злится, а остальные наложницы не обращаются ко мне... Так что никто не спрашивает: «Сирша, как ты себя чувствуешь?» или «Сирша, что ты думаешь?».

Девушка подняла глаза, в которых сейчас стояла смесь застарелой обиды и удивления от того, что кто-то вообще захотел её выслушать.

— Раньше, — произнесла она почти шёпотом, — моя мать называла меня «маленькой птичкой». И ещё она называла меня Сиршей, но ласково. Так, как никто больше не называл. В её устах это имя звучало как песня.

В горле встал ком, но Сирша запретила себе плакать.

— А потом мама умерла. Тогда я решила, что если никто не будет называть Сиршу ласково, то Сирша сама будет. Потому что если Сирша перестанет быть собой... то останется лишь пустая оболочка. И тогда Сирша умрёт не телом, а душой... Но Сирша обещала матери, что обязательно выживу.

Наложница подняла глаза и попыталась изобразить лёгкую улыбку, от которой у Валериана сжалось сердце.

— Знаю, что это звучит глупо, — призналась Сирша. — Но имя — это единственное, что у меня осталось.

Валериан долго молчал. Потом протянул руку и осторожно, почти благоговейно коснулся её щеки.

— Это не глупо, — произнёс он тихо. — Это самое разумное, что я когда-либо слышал. Ты отказывалась исчезнуть. И это... — он запнулся, подбирая слова, — это достойно восхищения.

Сирша не ответила. Она только прижалась щекой к ладони мужчины и закрыла глаза. Рядом с этим человеком она чувствовала себя так, словно действительно чего-то стоила. От этого мимолётного, хрупкого чувства у неё закружилась голова.

С того утра они стали видеться чаще. Это не было похоже на тайные свидания влюблённых, скорее на череду случайных встреч, каждая из которых, впрочем, казалась Сирше подарком судьбы. Валериан заговаривал с ней, когда она проходила через внутренний двор; он просил её принести воды, хотя рядом были слуги; он находил предлоги, чтобы остаться с ней наедине хотя бы на несколько минут. И каждый раз он обращался с ней не как с рабыней, а как с человеком.

Однажды вечером, когда солнце уже село и поместье погрузилось в сумерки, Валериан встретил Сиршу у колоннады, где она стояла, глядя на звёзды.

— О чём ты думаешь? — спросил аристократ.

— О море, — выпалила Сирша, не успев подумать.

— Так ты видела море? — в его голосе прозвучало искреннее удивление.

— Никогда. Моя мать рассказывала о нём, когда Сирша была ещё ребёнком. Она говорила, что море бесконечное, синее. Что когда стоишь на берегу и смотришь на волны, кажется, будто весь мир принадлежит тебе. Она говорила, что вода... — наложница запнулась. — Простите, господин. Сирша говорит слишком много.

— Нет, — запротестовал Валериан. — Не называй себя так. Пожалуйста, говори «я».

Сирша посмотрела на него. В сумерках лицо мужчины казалось высеченным из мрамора.

— Я, — прошептала она, и это короткое слово далось ей с трудом.

Валериан заметил колебание наложницы, и тогда он осторожно, почти благоговейно взял Сиршу за руку.

— Если из-за страха забыть, кто ты есть, тебе трудно говорить «я», тогда позволь мне звать тебя Сиршей.

В ясных глазах наложницы стояли слёзы радости.

— Сирша. Сирша. Сирша, — продолжил Валериан. — Назову твоё имя столько раз, сколько потребуется.

☾ ☾ ☾

Их встречи становились всё более долгими и всё более опасными. Госпожа Корнелия уже заметила, что гость и Сирша проводят слишком много времени в саду, и за ужином как-то обронила едкий комментарий о том, что «некоторые люди забывают своё место». Сирша догадалась, что за ней следят и каждая минута, проведённая с Валерианом, может стоить ей жизни. Но прекратить она уже не могла.

Однажды ночью Валериан пришёл к ней в комнату. Это было чистым безумием. Если бы Валериана заметили, скандал разразился бы такой, что лорд Вейл мог вызвать его на дуэль или, что вероятнее, просто выпороть Сиршу до полусмерти или продать на рудники.

Но он всё равно рискнул всем и пришёл.

Валериан появился на пороге комнаты Сирши в одном плаще, накинутом поверх туники.

— Я не мог уснуть, — признался он. — Я думал о тебе, Сирша.

Наложница не ответила, отступая вглубь каморки и пропуская нежданного гостя. Дверь закрылась. Они остались вдвоём в крошечной комнате, освещённой лишь лунным светом, просачивающимся сквозь узкое окно под потолком.

Валериан с любопытством рассматривал Сиршу, её серебристые волосы, распущенные перед сном, тонкие черты лица, босые ноги, выглядывающие из-под грубой ночной рубахи.

— Ты прекрасна, — произнёс он, и в его голосе не было похоти, только восхищение.

— Я наложница, — ответила она с горечью. — Я собственность лорда Вейла.

Мужчина протянул руку и легко, почти невесомо коснулся её щеки. Сирша вздрогнула, но не отстранилась. Пальцы Валериана были тёплыми, нежными, совсем не такими, как пальцы лорда Вейла. Они не требовали и не приказывали, а спрашивали разрешения. И Сирша дала согласие. Она подалась вперёд, навстречу прикосновению, и закрыла глаза, чувствуя, как по телу разливается тепло, почти болезненное в своей непривычности.

Валериан наклонился и поцеловал Сиршу в лоб. И этот невинный, почти целомудренный поцелуй значил для Сирши больше, чем все ночи, проведённые с хозяином.

— Я выкуплю тебя, — прошептал Валериан, отстраняясь. — Я обещаю, что найду способ сделать тебя свободной.

— Свободной, — повторила девушка, пробуя слово на вкус.

— Да, ты поедешь со мной и увидишь море. Ты будешь жить, как подобает свободной женщине. Я клянусь тебе.

Девушка молчала, ведь слова застряли где-то глубоко в горле, смешавшись с непролитыми слёзами. Валериан видел, как дрожали её губы, как подрагивли ресницы, как она изо всех сил пыталась не разрыдаться.

— Неужели это взаправду?

— Сирша, — произнёс Валериан. — Сирша. Сирша. Сирша. Я назову твоё имя столько раз, сколько потребуется, пока ты не поверишь, что это реальность.

— А если я никогда не поверю? — боязливо прошептала она.

— Тогда я буду повторять его до конца своих дней, — пообещал Валериан. — Сирша. Сирша. Сирша.