Глава 30

Илью тоже угнетало знание о том, какое чудовище он принимал в своём доме. Точнее, каких чудовищ. И теперь ему стали понятны многие намёки этих людей, приглашавших его на какие-то свои встречи, от которых Илья отказывался. А также попытки выяснить его отношение к религии и к женщинам. На подобные вопросы он всегда отшучивался, считая их неуместными. Теперь от мысли, что с Юлей могло случиться что-то ужасное, когда он оставлял её в доме одну, холодело всё внутри. Она тогда будто интуитивно чувствовала опасность, потому и попросила оставить с ней Яру.

Степан всегда производил впечатление очень мрачного и тяжёлого человека. Общаться с ним было неприятно. А его внешность будто бы была отражением внутренней сущности. Достаточно молодой мужчина ростом более метра девяносто, и весом явно гораздо более ста килограмм, но при этом совершенно не спортивный, в отличие от жилистого и крепкого Ильи, который при своём росте в метр восемьдесят девять весил около девяноста килограмм и представлял собой сплошную мышечную массу. Степан же напоминал неуклюжего медведя, только вышедшего из спячки. Дополняли это впечатление грубые черты лица — квадратная челюсть, тяжёлый подбородок, глубокие морщины-борозды на лбу. Нос, сломанный в юности, сросся криво, придавая лицу вечное выражение лёгкого презрения. Глаза хоть и красивого синего цвета, но маленькие, глубоко посаженные. Взгляд тяжёлый, липкий, особенно если обращён на женщину. На мужчин Степан смотрел с едва скрываемой агрессией.

Юлю когда-то особенно поразили его огромные ладони, мясистые, с короткими толстыми пальцами. Ногти у него были обкусаны до мяса, некоторые — с тёмными подногтевыми кровоподтеками.

При всём при этом Степан имел особую манеру держаться. Его отличали медленные, размеренные движения. Создавалось впечатление, что такой человек всегда контролирует ситуацию, даже когда это было не так. Воскресенский имел привычку сидеть, развалясь, занимая собой всё пространство, как будто территория принадлежит ему.

Ерухимович задумчиво читал психологический портрет подозреваемого, который предоставили ему коллеги. Такой документ составляется не всегда, но в данном случае Роману Георгиевичу он понадобился. Казалось, что в этом деле всё почти очевидно. Но на самом деле нет. Следователь не верил, что убийство Матвея Бреднева совершил не Воскресенский. Ему нужно было это доказать, определить мотивы преступления, а ещё выявить вероятные психологические особенности и психическое состояние преступника. Тем более что метод криминалистического портретирования особенно эффективен при расследовании «висячих» дел, серийных преступлений, а также преступлений, совершённых с особой жестокостью или ритуальными элементами.

Итак, Воскресенскому были присуща такая психологическая черта, как нарциссизм патологического уровня. Степан был убеждён в своей исключительности. Считал, что обычные моральные нормы для него не писаны. В разговорах с последователями постоянно повторял: «Вы не понимаете, ваши мозги слишком малы, чтобы постичь мою истину».

Любил цитировать себя же, приписывая своим банальным мыслям какую-то особенную глубину. Кроме того, психологи пришли к выводу, что для Воскресенского манипулятивность — это образ жизни. Он мастерски занимался газлайтингом, заставляя людей сомневаться в собственном восприятии. «Ты это неправильно поняла», «Тебе показалось», «Ты слишком эмоциональна, чтобы видеть правду». Кроме того, в своей секте он регулярно применял чередование наказания и поощрения. Мог унизить человека до слёз, а через час обласкать, создавая болезненную зависимость. Играл на слабостях. Выявлял самые уязвимые места человека и использовал их как рычаги давления.

Но самое страшное, что было присуще Степану, это холодная, расчётливая жестокость. Он абсолютно не испытывал эмпатии. Страдания других были для него либо неинтересны, либо… интересны, как объект наблюдения.

Насилие применял не в порыве ярости, а методично, как хирург — всегда с определенной целью: сломить волю, доказать власть, получить информацию.

Параноидальные тенденции в его поведении также прослеживались. Он везде видел заговоры. Каждый, кто задавал вопросы, был «агентом системы», «посланником тьмы», «испорченным материальным миром». Своих последователей заставлял докладывать друг на друга, создавая атмосферу всеобщего недоверия.

В быту он совершенно пренебрегал гигиеной. От него всегда исходил тяжёлый запах немытого тела, пота. Грыз ногти, постоянно почёсывался, имел нервный тик — подергивание левого глаза в состоянии напряжения.

Говорил монотонно, нарочито медленно, делая паузы в странных местах, чтобы усилить эффект своих слов.

Особенно мрачной его стороной были отношения с женщинами. Он видел в них не людей, а объекты для удовлетворения физических потребностей и демонстрации власти. Обладал достаточно развитым, но абсолютно извращённым умом. Читал философию, психологию, религиоведение — не для познания, а для поиска оправданий своим действиям. Создал целую псевдофилософскую систему, где он был «проводником высшей воли», а его преступления — «жертвоприношениями ради очищения мира».

Но Ерухимович сделал вывод, что все странности в поведении и мировоззрении подозреваемого уходят корнями в его детство и юность, как это обычно и бывает. Рос в неблагополучной семье, регулярно подвергался побоям. В школе был изгоем — слишком крупный, неуклюжий, со странным поведением. Учителя считали его «трудным подростком». Степан никогда не имел нормальных дружеских или романтических отношений. Жил в постоянном состоянии внутренней пустоты, которую пытался заполнить властью над другими. Ненавидел весь мир за то, что тот его не принимал, и мстил этому миру через самых беззащитных. Когда основал секту, стал испытывать странное, извращённое удовольствие от того, что может обладать женщинами, причинять боль, и при этом оставаться безнаказанным.

После допроса его последователей, Ерухимович создал список любимых фраз Воскресенского: «Ты принадлежишь мне. Твоё тело, твоя душа, твои мысли — всё моё», «Если бы не я, ты бы никогда не узнала, на что действительно способна. Я делаю тебя сильнее», «Внешний мир гнилой, лживый. Только здесь, со мной, ты можешь быть чистой».

Самое отвратительное в Степане Аркадьевиче было не то, что он был монстром, а то, что он сам верил в свою правоту. Он не считал себя преступником. В его извращённой системе координат он был Спасителем, Учителем, Художником. Эта абсолютная, непоколебимая уверенность в собственной правоте делала его особенно опасным. Обычный преступник может раскаяться. Степан Аркадьевич — никогда. Для него арест был не наказанием за преступления, а «испытанием, посланным свыше», очередным этапом его «миссии».

И даже находясь в кабинете следователя, за своей маской покорности, он всё ещё верил, что выйдет победителем. Что его «истина» сильнее их «законов». Что он — особенный. Что правила для обычных людей к нему не относятся.

И в этой уверенности заключалась самая глубокая, самая отвратительная мрачность его натуры.

Когда Воскресенского уводили, по коридору навстречу ему шёл один из оперов. Поравнявшись со следователем, вышедшим из кабинета, и глядящим в сторону уводимого конвоем Степана, мужчина поёжился.

— Жуткий какой-то мужик. Взгляд… как будто смерть на тебя смотрит.

Роман Георгиевич согласно покачал головой. У него было то же самое ощущение.

— Не говори, Саня, — сказал Ерухимович, сунув руки в карманы. — Он у тебя на улице время спросит — а ты со страху ему часы отдашь.