Глава 39. Решение

Нет боли сильнее, чем та, что причиняют друг другу влюбленные.

— С. Коннолли.

В моей голове зрел один-единственный вопрос, который не давал мне покоя всю последнюю неделю. Сколько нужно человеку испытать боли, чтобы он больше не сумел встать? Вот сколько? Я не знаю, потому что этой боли запредельно много. Она везде: в воздухе, в крови, под кожей, в глазах, в словах, в движениях, в мыслях. Ее микрочастицы внезапно рассыпались по всей моей жизни, как капельки смертоносного яда. Я перестал быть человеком. Я — нерв. Один сплошной оголённый и пульсирующий болью, нерв. В груди, прямо по ее центру тлеет черная дыра. Она всасывает в себя всё самое хорошее, что случилось со мной, выбрасывая наружу новые потоки боли.

Меня сломали. Вывернули наизнанку и превратили мои кости в пыль. Я сидел в углу гостиной и как съехавший с катушек, безумным взглядом смотрел на вещи, которые мы с Аней так заботливо покупали для нашего сына. Я ненавижу эти вещи. Ненавижу их за то, что они создают атмосферу присутствия. Будто наш сын всё еще растет и крепнет под сердцем у Ани. Будто та кровь и слова доктора оказались всего лишь миражом. Мозгу нужно время, чтобы ты плавно поверил в реальность происходящего. Это защитный механизм, когда ты сразу не осознаешь всей чудовищности нанесённого удара.

Нужно избавиться от проклятых вещей. Аня не должна их видеть. Я их сам не могу видеть. Меня тошнит от боли. Меня тошнит от головокружения и слёз. Я ощущал на себе вину за то, что с нами случилось. Я понимал всю серьезность и опасность второй беременности для Ани. Понимал и проштрафился. Жестоко.

Я не мог никого видеть. Не мог никого слышать. Мне нужно было, чтобы в моем сознании всё немного улеглось. С трудом поднявшись с пола, я прошел на кухню, чтобы взять мусорные мешки. Нужно избавиться от вещей. Немедленно. Сегодня Аню выпишут из больницы. Завтра мы похороним нашего сына. Эти два дня будут самыми тяжелыми, потому что осознание уже пришло и это как еще одна ударная волна.

Дети остались у Даши. Лёшу и Настю я попросил меня не тревожить. Я был им всем благодарен, но это слишком личная трагедия. Ее не хочется обсуждать. Не хочется получать сочувствующие взгляды и слова поддержки.

Все пеленки, ползунки, чепчики, носочки и прочее-прочее было безжалостно утрамбовано в мусорные пакеты. Меня накрыло. Я это прекрасно понимал. На смену отчаянью пришла злость. Дикая и неадекватная. Рыча, стискивая зубы с такой силой, что сводило челюсть, я сбрасывал все вещи в пакеты, будто это могло в корне что-то изменить.

Я разворотил манеж, коляску. Меня всего трясло. Я не знал, как буду смотреть Ане в глаза. Не знал, как смогу унять ее боль. Никак. Эту боль нельзя отключить. И если мне сейчас настолько больно, что деть себя некуда, то что же происходит с Аней? Я ведь мужчина, муж, отец, защитник. И… Я не справился со своей ролью. Не уберег.

Один из мешков не справился с нагрузкой и порвался. Всё содержимое снова вывалилось на пол. Как Сизиф, который обречен снова и снова поднимать на гору тяжелый камень, так и я с этими вещами. Другой мешок и снова он разорвался. Я прятал вещи, а они вываливались и так по кругу.

— Я сама, — раздался тихий Сонин голос.

Она вошла в дом бесшумно. Я даже не заметил ее присутствия, потому что был поглощен собственной болью вперемешку с ненавистью.

— Оставь, — чуть громче произнесла дочь. — Я сама здесь уберусь.

Несколько секунд мы стоим молча. Соня решительно смотрит в мои глаза, пожав губы. В руках ключи от дома. Она не спешит жалеть меня. Знает, что я не люблю этого. Просто смотрит, а затем присаживается на корточки и начинает медленно складывать в мусорный мешок крошечные голубые носочки. Этот момент, этот эпизод в фотоплёнке моей жизни горящим оттиском отпечатался в моей памяти.

Из глаз хлынули слёзы. Тихие и обжигающие. Вся злость куда-то исчезла. Я почувствовал себя пустым и обессиленным. Сделав шаг, я медленно опустился рядом и принялся вместе с Соней собирать вещи. Не швырять их, а просто собирать. Вдвоем мы быстро управились. Я сложил обломки манежа, выкатил в прихожую коляску, которую на днях доставил курьер.

— Ксюша с Дашей? — спросил я сиплым голосом, замерев в дверном проеме гостиной.

— Да. Всё хорошо, — ответила Соня. — Думаю, будет лучше, если мы там еще какое-то время побудем. Тётя Даша только за и Антону с Ксюшей весело.

— Да, наверное, — я помассировал переносицу.

— Я тут всё уберу, возьму вещи для себя и Ксюши. Скажу тёте Даше, чтобы вас никто не тревожил, ладно? — Соня говорила осторожно.

— Будет замечательно. Спасибо, Цыплёнок, — я не выдавливал из себя фальшивых улыбок, не делал вид, будто всё в норме.

Мне не нужно было лгать собственной дочери. Она всё прекрасно понимала и видела. Я вернулся в прихожую, чтобы обуться. Теперь Соня задержалась на пороге прохожей. Она молча наблюдала за мной.

— Где эти проклятые ключи? — пробормотал я, шаря руками по карманам.

— Вот, — Соня подала их мне. Они лежали на тумбочке, а я не заметил.

— Спасибо, — я забрал ключи и взял обломки манежа и коляску.

— Мы тебя любим, пап, — напоследок сказала Соня. — И Аню мы тоже все любим.

Я лишь кивнул.

В больнице медсестра провела меня в палату к жене. Поглубже втянув воздух, на выдохе я вошел внутрь. Аня стояла у окна, обхватив себя руками. Светлые и всегда немного вьющиеся на кончиках волосы были собраны в хвост. На хрупких плечах шаль.

Первым и, пожалуй, естественным порывом было — обнять. Обнять и прижать к себе, окутать хрупкое тело своим, сильным. Уткнуться носом в затылок и закрыть глаза. И я бы это сделал, но ледяной взгляд зелёных глаз остановил меня. В этом взгляде не было обвинений. Он просто стал ледяным и чужим.

За несколько секунд я почувствовал, что нас резко отшвырнуло друг от друга едва ли не на разные полюса.

— Едем, — тихо произнесла Аня и первой вышла из палаты.

Домой мы ехали в напряженном молчании. Оно напоминало затишье перед бурей. Но какая еще буря может случиться с нами? Всё самое страшное уже произошло.

Соня уже ушла, оставив после себя идеальный порядок. Никакая даже самая крошечная деталь в доме не указывала на мои безумства, которые я здесь еще совсем недавно вытворял в порыве отчаяния.

Аня молча прошла на кухню. Молча взяла бутылку с водой. Молча налила в стакан и выпила. У меня от этого молчания внутри всё свернулось в колючий жгут.

— Только не молчи, — задушено взмолился я. — Только не закрывайся от меня.

— Я всё решила, — столько уверенности и категоричности я никогда прежде не слышал в голосе Ани.

— И что именно ты решила?

— Нам нужно разойтись.

— Разойтись? На время?

— Олег, я не знаю, но я так не могу. Не сейчас.

Наши взгляды старательно избегали столкновения. Я смотрел то в окно, то себе под ноги. Сейчас казалось, что встреча взглядами слишком непозволительная для нас роскошь.

— А Ксюша?

— Она будет со мной, но вы можете встречаться. Никаких запретов и претензий.

— Аня, это несерьезно, — я шагнул к ней, а она шагнула от меня.

— Знаю, но иначе не могу. Кажется… Кажется, я сломалась.