Глава 40. Жестокий?

Следуй за своим Сердцем, пока продолжается твоя жизнь.

Не совершай глупостей, которых сердце твое тебе не разрешает.

Не сокращай время, необходимое, чтобы следовать законам Сердца.

Если пропустишь даже одно мгновение,

Дарующее тебе возможность действовать с Сердцем,

И если злоупотребишь им, знай, это разрушит твою жизненную силу.

Не уделяй много времени в своих повседневных делах домашним заботам.

Что бы ни происходило, слушай свое сердце и следуй за ним.

Удача не приходит к тому, кто пренебрегает своим сердцем.

— Птаххотеп.

— Олег, я никогда не подозревала, что ты можешь быть таким жестоким человеком, — вдруг заявила Даша, когда мы ехали ко мне домой после похорон Глеба.

Этот день был продолжением моего кошмара, который стремился стать бесконечным. Знаете, что может быть еще хуже, когда тебе отдают тело твоего младенца, умершего в утробе матери? Ни-че-го! Лично для меня это уже был придел.

Похороны прошли быстро. Аня не смогла на них присутствовать. И я ее за это не осуждал, потому что и сам едва на ногах держался. После всей этой чудовищной процессии мы возвращались домой. Аня еще вчера вечером на такси уехала в квартиру, которую я уже давно купил для Сони. Но пока что дочка еще была мала жить самостоятельно, поэтому та квартира пустовала. Я подумал и решил, что Ане будет лучше пожить именно там. Никакой отель или съемную квартиру всё равно бы не одобрил.

Я пытался поговорить с Аней, но она наотрез отказалась подпускать меня к себе. Чтобы не усугублять и без того сложную ситуацию, я решил временно отступить. Но Ксюшу отказался отдавать. Пусть дочка побудет с Дашей, потому что в стабильности Ани я не уверен.

— И в чем же заключается моя жестокость? — спросил я.

— Забрать у матери ее ребенка — это очень жестоко. Особенно, когда забирает муж.

— Даш, — я быстро глянул на сестру, а затем вернул взгляд на дорогу. — Она не в себе. Я не хочу, чтобы Ксюша испытывала негатив и чувствовала себя брошенной. Я не для того давал жизнь своему чаду, чтобы обрушивать на него потоки страданий. Судьба и так слишком сложная штука.

— Жизнь ребенку дает мать, — отметила Даша.

— Не спорю, но и отец здесь не случайный человек, — твёрдо ответил я. — И вообще, пора уже прекращать думать, что мужчина посторонний элемент в отношениях женщины и ребенка.

— Ей сейчас в сто раз хуже, чем тебе, — настойчиво не отступалась сестра.

— Даша, давай мы не будем сейчас измерять по шкале, кому и насколько больней. Сейчас речь идет о благополучии моей дочери, и я отчётливо понимаю, что на данный момент Аня не сможет должным образом позаботиться о Ксюше. Ей бы о себе позаботиться.

— А я считаю, что ребенок может помочь Ане прийти в себя. Поможет не погрязнуть в страхах и боли.

— Даш, ты ее видела? — раздраженно спросил я.

— Видела.

— Неужели ты не понимаешь, что из того состояния, в котором Аня сейчас находится, так просто не выйти? Тут волшебная палочка не поможет. И присутствие ребенка тоже мало что изменит.

— Поэтому ты решил всё окончательно усугубить? — Даша начала злиться.

— Ты говоришь ерунду, — я нахмурился.

— Нет, ерундой сейчас занимаешься только ты, Олег! Ей тяжело. Она потеряла ребенка! Ты должен это понять!

— Даш, мне тоже тяжело! И да, я тоже потерял ребенка! Знаешь, сейчас я тебе скажу по-настоящему жестокую вещь — я никогда не пойму ее боли. Никогда. А знаешь, почему? Потому что человек в принципе не умеет понимать всю глубину, всю масштабность чужой боли. Мы можем себе лишь представить, что испытывает наш ближний. Можем посочувствовать, но никогда не проникнуться ею до конца. У нас с Аней одно горе на двоих, но боль совершенно разная и не постижимая.

— Ты ее любишь? — немного помолчав, спросила сестра.

— Люблю, — без лишних раздумий ответил я.

— Тогда отдай ей ребенка.

— Не смей мной манипулировать, — жестко произнес я. — Только не ты, Даш. Только не ты. Будь на моей стороне, как и всегда.

— Олег… Я не могу, прости. Я сама мать. Я тоже прошла сложный период, прежде чем у нас появился Антошка. Состояние Ани мне вполне понятно. Поэтому я никак не могу быть на твоей стороне. Сейчас мне это противоречит.

— Она сама хотела уйти, и я ее отпустил. Не запер против ее воли, пошел на уступки. Но это не означает, что я стану всему потакать. Мне больно, но разум я отключать уж точно не собираюсь. Ксюшу и Соню я заберу, чтобы у тебя не возникло соблазна сделать что-то против меня или за моей спиной.

— Олег, ты не понимаешь, что творишь, — вздохнула Даша.

— Понимаю. Всё я прекрасно понимаю.

Когда девочки вернулись домой, я уехал в офис. Я не мог откладывать работу в дальний ящик. На носу уже выпускной Сони и подготовка к поступлению в университет. Голова шла кругом. Жизнь не стояла на месте. Она продолжала бурлить, несмотря на ту трагедию, что случилась в моей семье.

Несколько раз я звонил Ане, но она намеренно сбрасывала мои звонки. Поэтому приходилось звонить Даше. Сестра старалась не оставлять ее одну и сухо отвечала мне, что с Аней всё в порядке. Во всяком случае в физическом плане уж точно.

Несколько последующих недель я живу на автопилоте. Чувства все куда-то исчезли или, вернее сказать, отключились. Кто-то ловко и не привлекая лишнего внимания, подобрался к моему рубильнику и быстро опустил его. Программа, отвечающая за эмоции и чувства, вырубилась. Я будто бы превратился в робота. Только какова цель моего функционирования — не ясно.

Даша продолжала терроризировать меня, умолять, угрожать, чтобы я отдала Ксюшу Ане. Я оставался непреклонен. Я исправно оплачивал услуги лучших психоаналитиков города. Исправно пополнял кредитку Ани, чтобы ей было на что жить. Всё так же настойчиво звонил по вечерам, в хлипкой надежде, что вот-вот получу ответ. Но ответа так и не последовало.

Всё это было неправильно и одним пятничным вечером после работы, я приехал к жене. Бывшей? Нынешней? Даже не знаю, как теперь охарактеризовать наши отношения. По бумажкам — мы всё еще женаты. По ощущениям — два совершенно чужих друг другу человека, который никогда прежде не пересекались. Единственная общая ниточка — живем на одной планете.

Я никогда даже подумать не мог, что мы с Аней в один момент не сумеем справиться с бедой. Всё что угодно, только не это. Никогда не думал, что Аня уйдет. Вот так просто и тихо, словно ее и не было в моей жизни. Мы ведь уже столько всего прошли вместе. Разве этого оказалось недостаточно, чтобы убедиться и убедить всех вокруг в нерушимости нашего союза? Как оказалось — нет. Недостаточно.

Поднявшись на нужный этаж, я открыл дверь квартиры своим запасным ключом. Вокруг витала ватная тишина. На секунду я грешным делом подумал о самом жутком исходе, но, когда услышал шаги — отпустило.

Аня вышла в прихожую, одетая в простые серые брюки и растянутую черную футболку. Грязные светлые волосы собраны в небрежный пучок. Под глазами чётко заметны синяки. Кожа болезненно бледная, скулы угрожающе выпирают.

Мне было больно видеть ее такой. Не человек, а тень. Та светлая, нежная и энергичная Аня, которую я когда-то знал, словно провалилась в глубокий сон или впала в кому, оставив после себя лишь копию.

Мои руки уже по наитию хотели кольцом сжаться на Аниной талии. Я мысленно приказывал себе не делать лишних движений. Никакого прогресса не наблюдалось. Психоаналитик лишь разводил руками, но не прекращал попыток достучаться до Ани. Еще бы! Ведь я платил просто баснословные деньги в надежде, что специалист сможет помочь.

Аня оградилась, закрылась, спряталась. И… Я не знал, даже малейшего понятия не имел, как разрушить барьер, как вытянуть ее на свет.

— Ты не привёз Ксюшу? — тихим голосом спрашивает Аня, плотней скрещивая руки на груди.

— Нет.

— Тогда нам не о чем говорить, — он разворачивается и просто уходит.

Но я не спешу отступать. Если я хочу помочь своей жене, а я именно этого искренне и желаю, то должен понять, почему она так рьяно хочет забрать нашу дочь.

Разувшись, я прошел вглубь квартиры, попутно заглянул на кухню. Ничего необычного я не обнаружил — в мойке немытая посуда, а на плите — сковородка с явно подгоревшей яичницей. В зале тоже царит легкий беспорядок.

Аня свернулась клубком в кресле, положив голову на подлокотник. Взгляд зеленых глаз тусклый и пустой. Мне хотелось утешить Аню, броситься перед ней на колени и вымаливать прощение. Я был виноват, потому что заставил ее так сильно нервничать. Но я держал себя в руках. В нашей ситуации слёзы, стенания и мольбы ничем не помогут.

— Ксюша не может жить в таких условиях, — холодным тоном заявил я.

— В этих условиях и мне жить сложно, — еще тише ответила Аня.

— Зачем ты это делаешь с собой?

— А зачем ты это делаешь со мной? — зеркалит она.

— Что именно?

— Ты знаешь, как я отношусь к детям. Знаешь, как это всё важно для меня. У меня сейчас такое чувство, будто кусок сердца голыми руками выдрали из моей груди. Остался лишь еще один — Ксюша, но и его ты хочешь выдернуть.

— Не хочу, но иначе пока что не получается. Ты должна прийти в себя.

— Я жить не хочу, — шепчет.

— Ты должна жить! — рявкнул я. — У тебя дети! Муж! Семья! Ты не имеешь никакого морального права говорить подобные жуткие вещи!

Аня даже не шелохнулась, будто это и не я здесь покраснел от собственного натужного крика.

— Верни мне Ксюшу.

— Пока ты в таком состоянии — нет.

— Тогда уходи.

— Почему ты закрываешься от меня? — я устало помассировал переносицу. — Мы должны вместе это пережить, а не поодиночке. Аня, я тебя не узнаю.

— Мы ждали этого ребенка. Я мечтала родить двоих детей. Но, боюсь, что в третий раз последствия могут быть летальными уже для меня.

— Да, ждали. Но уже случилось то, что случилось. Мы ничего не можем вернуть, но у нас всё еще есть дети и они нуждаются в тебе, во мне, в нас.

— Ты меня не понимаешь…

— Ты не позволяешь понять.

— Уходи.

— Не гони.

— Уходи, — Аня закрыла глаза.

Она была непробиваема. Ее защита, пожалуй, самое крепкая и неприступная материя для меня. Я не знаю, как подступиться. Понимаю, что щадящие методы здесь не помогут, нужно что-то другое, но что? Насильно увести ее куда-нибудь на острова? Положить в стационар? Что?

В квартиру вошла Даша. Увидев меня, она нахмурилась и обеспокоенно посмотрела на Аню.

— Тебе лучше уйти, — тихо заявила сестра.

Я беспомощно посмотрел на этих двух женщин и почувствовал себя слабым. Снова. Я не проронил ни единого слова. Молча развернулся на каблуках и ушел.

— Он поступает жестоко, — донеся до меня тихий голос Ани.

И в этом обвинений я, кажется, неожиданно нашел выход для нас двоих.