24. Ася

Я останавливаюсь перед фудтраком.

— Мороженое или сладкая вата? — спрашиваю у Богдана, и он подходит сзади, упираясь подбородком в моё плечо.

— А чего ты хочешь больше?

— Я не знаю, поэтому и спрашиваю твоего совета.

— Смешная ты, куколка, — его усмешка обжигает шею. — Если я не знаю, чего выбрать, значит, это не очень-то мне и нужно. А если не нужно, то зачем вообще выбирать?

— Нет, Богдан, ты не прав. Я люблю мороженое, но и сладкую вату я тоже люблю. А как можно выбрать между тем, что ты любишь, и тем, что ты тоже любишь?

— Взять и то, и другое, — предлагает он.

Я напрягаюсь, моментально вспоминая про Элеонору и других женщин.

— Пожалуй, я остановлюсь на чём-то одном. Пусть это будет…

— Сахарная вата, — Богдан угадывает мою мысль, и я чуть наклоняю голову вбок и трусь щекой о его лоб.

Пока я наблюдаю, как тонкие розовые нити скручиваются в огромный кокон вокруг палочки, успеваю обдумать столько всего!

Например, как вчера Богдан отправил меня в спальню, а сам остался внизу, чтобы сообщить домашним последние известия.

Да, он сдержал слово. Я до последнего не верила, но, когда я спустилась к ужину, «помощниц» моего мужа в доме уже не наблюдалось. Как и не наблюдалось их вещичек, обуви и так далее.

А вместе с ними пропало настроение Рашиды Давыдовны.

Я же… ликовала.

Очень-очень, но в самой глубине души.

На моём лице не дрогнул ни единый мускул, когда моя свекровь поинтересовалась у своего сына:

— Где эти приживалки? Ужин давно подали, а их где-то носит.

— Они получили расчёт и больше не живут в этом доме, мама, — раздражённо ответил Богдан и почему-то накрыл мою руку своей ладонью.

Рашида Давыдовна бросила выразительный взгляд на этот жест и вскочила из-за стола.

— Богдан, можно тебя на пару слов?

— Не сейчас, Рашида, — отозвался тихо он.

— Сейчас, Богдан.

— Я же сказал, не сейчас! — мужчина отпустил мою руку и со звоном ударил по столу. — Вы, кажется, стали забывать, что это мой дом, и я никому не позволю нарушать правила. Ты, Рашида, можешь вернуться к приёму пищи или покинуть нас и дождаться меня в кабинете.

И его сестра пулей вылетела из столовой.

В отличие от неё, мать Богдана равнодушно взирала на меня остаток вечера, пока я, извинившись, не покинула их и не скрылась в своей комнате.

Меня трясло. От осознания, что Тихонов пошёл у меня на поводу, что отослал любовниц из дома и я могу не думать и не гадать, в каком закутке он трахает Элеонору, моё сердце трепыхалось в груди, словно целая сотня бабочек заполонила его и теперь пыталась поднять меня высоко над землёй.

В тот момент больше, чем когда-либо ранее, я верила, что он сдержит своё слово и прекратит посещать свою любовницу, остановив свой выбор на мне.

Ночью Богдан пришёл в мою спальню с весьма очевидными намерениями, и я испугалась, что он пожалеет о том, что избавился от своих «помощниц», ведь у меня критические дни.

— Живот болит? — уточнил он, внимательно приглядываясь ко мне.

Вот сейчас он уйдёт, — подумалось мне, когда я отрицательно покачала головой.

Но снова ошиблась: мужчина распалил меня пальцами, покрывая жалящими поцелуями чувствительную грудь, и, не испытывая ни капли брезгливости, уверенно потянул за ниточку тампона.

— Ты думаешь, меня остановит такая мелочь? — усмехнулся Богдан, безошибочно читая все мои мысли и разглядывая румянец на моих щеках. — Чего стыдиться, если это всего лишь физиология? Напротив, так даже лучше.

— Да?

— Да. Тебе всё ещё может быть больно от проникновения, дополнительное увлажнение не повредит.

Больно мне не было. А когда Богдан целовал мои лицо, шею и грудь, то и крупицы переживаний, связанных с кровью, ушли куда-то на десятый план. На первом… Я летала высоко над землёй стараниями своего мужа.

Я потеряла связь с реальностью, кутаясь в новые ощущения, которые взрывались во мне сотнями маленьких петард, а очнулась под тёплыми струями душа, прижатая к крепкому телу Богдана, когда он намыливал меня пушистой вспененной мочалкой, придерживая одной рукой.

— Решила, куда завтра поедем? — спросил он, едва я сфокусировала взгляд на его лице.

И вот мы здесь. Почему я выбрала из всех мест столицы именно ВДНХ? Да чёрт его знает!

— Держи свою вату, куколка, — Богдан протягивает мне розовое облако, и я счастливо улыбаюсь в ответ.

— Куда дальше?

— Тебе выбирать, — отвечает он.

Я осматриваюсь по сторонам и цепляюсь взглядом за арку парка аттракционов.

Стыдно признаться, но я не бывала здесь уже порядка десяти лет, а мои детские воспоминания ограничены вечным безденежьем и невозможностью получить билеты на всё и сразу.

— Туда хочу, — показываю пальчиком на яркие карусели.

Богдан издаёт смешок, смотрит на сахарную вату в моих руках и медленно кивает:

— Ну тогда веди.

***

Я тяну Богдана за руку и упрашиваю:

— Всего один раз, пожалуйста!

Он уже сказал «нет» пять раз, но я не теряю попыток его уговорить. Мне кажется, что один из аттракционов непременно придётся по вкусу этому серьёзному мужчине.

— Ася, нет.

— Всего один раз, Богдан. И я больше ничего не попрошу, честно, — я надуваю губы и умоляюще смотрю на него.

— Попросишь, — усмехается он. — Чувствую, попросишь. И не раз.

— Ну я же не прошу тебя усесться на розовую пони. Даже не на эти безумные корабли с переворотами, я же понимаю, что мужчинам твоего возраста противопоказаны такие перегрузки, — я закусываю губу и стреляю в него быстрым взглядом, оценивая реакцию на свои слова: не переборщила ли?

— У меня нет проблем со здоровьем, — скептически отвечает он. — Не думаю, что эти перегрузки сильнее тех, что я испытываю, трахая тебя, куколка.

— Обязательно быть таким грубым? — закатываю глаза. — Обязательно говорить все эти словечки?

— Уж прости, как ни назови, смысл не изменится. — отрезает он и меняет тему: — Если не пони и не корабли, то что? Автодром? Чёртово колесо? Стрела? — Он обхватывает мои плечи и крутит вокруг себя, показывая те аттракционы, на которых я не успела побывать.

— Пещера ужасов, — говорю я, и он резко останавливает меня. — Не испугаешься?

Я поворачиваюсь к мужчине с широкой улыбкой, но на его лице странное выражение. Он… словно и не здесь вовсе. Или не со мной.

— Богдан? — тихо зову я, и пелена в его глазах медленно рассеивается. — Всё в порядке? Ты словно призрака увидел.

— Всё нормально, — отмахивается он. — Если ты хочешь, давай сделаем это.

Легкомысленно целую его губы и выдыхаю: «Спасибо!», и мы идём к аттракциону и устраиваемся в одном вагончике.

Стоит только поезду тронуться, мы оказываемся в тёмном туннеле, и я сдвигаюсь ближе к мужчине. На очередном повороте прямо на нас из-за угла выскакивает скелет, и я вскрикиваю, вжимаясь в каменные мышцы своего мужа.

Он обнимает меня одной рукой, прижимая ещё ближе, если это возможно, и я поднимаю на него взгляд.

— Богдан? — зову я, словно он не смотрит на меня прямо в это мгновение.

— Что, куколка?

— Кажется, я влюбляюсь в тебя, Богдан.

Тусклый свет, задрожав беспокойно, тухнет, и мы остаёмся в полной темноте, всё так же не сводя глаз друг с друга.

Я уверена, что он ответит мне какой-нибудь грубостью, но мужчина сдержанно молчит. И когда мне кажется, что он просто проигнорирует моё признание, Богдан порывисто целует меня. Мягко, практически невесомо, так, что я млею под сладким натиском его губ.

Вокруг раздаётся страшный грохот, жуткий вой, и мы снова куда-то едем, но в целом мире сейчас существуем только мы вдвоём и зарождающаяся между нами нежность.

***

В какой-то момент мне кажется, что всё в моей жизни складывается идеально. Словно я заснула в кошмаре, а очнулась в прекрасной сказке, где чудовище, каким себя пытался показать Богдан в первые дни нашего знакомства, сбросил злые чары и оказался самым настоящим принцем.

Грубым, неотёсанным, со вспыльчивым характером… но только моим.

Словно тот, кто пишет мою судьбу, однажды промолвил, что я должна принадлежать ему и только мне будет принадлежать весь его мир.

По крайней мере, такими безоблачными стали несколько дней после моего признания. И хотя я не услышала ничего подобного в ответ, я чувствовала перемены в своём жёстком и упрямом муже.

Теперь он сам отвозит меня на учёбу и забирает после, навещает со мной бабушку, а вечерами мы гуляем и разговариваем.

Сложно представить, что мужчина с лексиконом неандертальца, со всеми этими грязными словечками и извечным «усекла?», окажется интересным собеседником, способным поддерживать разговор практически на любую тему.

Так, на выставке репортажной фотографии, куда мы зашли от нечего делать, Богдан задержался у одного снимка. На нём во всех красках был запечатлён квартал для бедных в Нью-Йорке, дети с голодным взглядом, измученные нищетой женщины, старики, кутающиеся в грязный картон.

— В твоём возрасте я мечтал изменить мир, — тихо сказал Богдан. — В нулевом меня призвали в армию. Нас забросили разгребать последствия военных действий, и я видел эту разруху, хаос, порождённый такими же пацанами, каким я был и сам, и неважно, кто по какую сторону стоял… Я видел истощённых от голода детей, которые месяцами сидели в погребах, женщин, которые теряли сознание от бессилия, стариков, которым приходилось хоронить целые поселения, и думал о возможности изменить этот мир. Я мог оказаться где угодно. В престижном европейском колледже, в университете Лиги Плюща, в любом столичном вузе, но зачем-то жизнь закинула меня туда, в хаос и разруху…

Он замолчал, взял меня за руку и повёл дальше. Мимо карнавала в Рио, каналов Венеции, белоснежных пляжей Мальдив, портовых причалов Владивостока.

— У тебя получилось? — спросила я.

— Сама-то как думаешь? — усмехнулся мужчина, останавливаясь. — Я был богатеньким сынком из татарской семьи, чтящей традиции. Воспитанный, образованный, в меру испорченный.

— Почему же ты тогда попал в армию? Не смог поступить? Почему тебя не откупили?

— Ася, Ася, — он покачал головой, — мой отец сослал меня подальше от дома. Я слишком поздно всё понял. Так обычно всегда и бывает. Картинка складывается, когда невозможно переиграть иначе. В конечном итоге, оказывается, что всё было предопределено задолго до того, как ты попадаешь в какую-то ситуацию.

— Я не понимаю, — честно призналась ему.

— Взять, к примеру, тебя. Какой ты видела свою жизнь через пять, семь лет, если бы я не постучал в твою дверь в тот день?

— Я никогда не думала об этом.

— Когда я окончил лицей, я видел себя беззаботным студентом, но вместо высшего образования меня отправили отдавать долг государству. В армии я думал, что вернусь домой и женюсь на своей любимой невесте, но она… — его взгляд на мгновение стекленеет, а лицо превращается в застывшую маску.

— Ты до сих пор любишь её? — выдохнула я, чувствуя, как сердце подскакивает в груди. — Поэтому ты не сможешь полюбить меня?

Богдан окинул меня тяжёлым взглядом. Мне казалось, что сейчас он подтвердит все мои догадки и у меня не останется шансов. Невозможно конкурировать с призраками прошлого, особенно, когда понятия не имеешь, кто твоя соперница.

Я не знаю, что Богдан видел в моих глазах, что читал по выражению моего лица, но постепенно его взгляд начал смягчаться.

— Теперь это уже неважно, куколка. Мы не были вместе. Я женился на другой, как того и хотел мой отец. Этот брак был договорным, решение принималось задолго до моего рождения. Именно поэтому отец отправил меня в армию — чтобы разрушить мою жизнь, чтобы не оставить мне выбора, чтобы я стал тем, кого ты видишь перед собой сейчас.

— Я думаю, что ты нарочно пытаешься казаться хуже, чем ты есть, — рискнула я высказать очередное признание. — Не совсем понимаю твоих мотивов, но…

— Не идеализируй меня, Ася, не надо. В конце этого пути тебя ждёт одно лишь разочарование. Я не хороший человек. Мои мечты так и остались мечтами. Я не сумел сделать лучше даже свою жизнь.

— Ты делаешь лучше мою жизнь, — возразила я скорее из вредности.

Всё, что я слышала о своём муже от бабушки, теперь становилось понятным. Он просто… запутался. Где-то на своём пути сошёл с прямой и теперь блуждает в поисках обратной дороги.

Богдан скупо улыбнулся и погладил мою скулу костяшками пальцев.

— Не обожгись, куколка.

— Так ты не поджигай, — попросила я еле слышно. — Пожалуйста, Богдан, будь со мной нежным.

Встала на цыпочках, забрасывая руки на крепкую мужскую шею и прошептала ещё раз в самые губы:

— Будь со мной нежным, Богдан. Пожалуйста.

Полюби меня.