25. Ася

В воскресенье мы навещаем бабушку, и Богдан просит оставить их на пару минут для приватной беседы. У меня нет оснований не доверять ему, но любопытство зудит и тянет на глупости. Чтобы не вынюхивать под дверью, я решаю дойти до поста медсестёр и расспросить поподробнее о состоянии бабули.

Одна словоохотливая женщина делится со мной всем: про настроение, аппетит и даже новые знакомства бабушки. Со дня на день прилетит лекарство, и я надеюсь, что ей станет легче. Мне хочется, чтобы болезнь отступила хотя бы на короткий срок. Мне кажется несправедливым то, что едва я устроилась в жизни, как моё недавнее настоящее просто перестанет существовать. Я не готова к переменам. Да и кто бы был готов?

Богдан подкрадывается неслышно и пугает меня своим прикосновением.

— Готова?

— Хотела ещё заглянуть к бабушке…

— Не стоит, куколка. Агриппине Юрьевне сделали обезболивающий укол, и она отдыхает. Мы заедем завтра.

— Хорошо, — неуверенно киваю в ответ. — Куда дальше?

— А чего бы ты хотела?

— Кино? — спрашиваю у мужчины, наклоняясь ближе. — Места для поцелуев?

Он усмехается:

— Мне нравится ход ваших мыслей, Ася Сергеевна!

— Вы очень приятно целуетесь, Богдан Давыдович, всё просто.

— Я думал, что тебе нравится моё внимание, а тебе, оказывается, нравятся только поцелуи?!

— Не говори ерунды, ты делаешь меня очень счастливой, когда уделяешь мне столько внимания, — торопливо заверяю его, — а поцелуи лишь приятный бонус.

— Да знаю я, — он целует кончик моего носа. — Знаю, куколка. Я тут пытаюсь шутить.

Он одаривает меня серьёзным взглядом, но я всё равно хихикаю, прикрывая рот рукой.

Уверена, что со стороны мы выглядим обычной парочкой молодожёнов, и никому и в голову не придёт, что такие отношения между нами только-только начинают устанавливаться.

Под шутливую перебранку мы добираемся до машины, и Богдан обхватывает мои бёдра, помогая подняться и устроиться в салоне.

— О чём говорили? — всё-таки не выдерживаю я и задаю вопрос, который бьётся в моей голове.

— О тебе, — усмехается муж, перебрасывая через моё тело ремень безопасности.

— Подробностей не будет?

— Ты же знаешь, что нет, — Богдан гладит пальцами мою щёку. — Не волнуйся, ничего порочащего твои честь и достоинство. Просто заверил старуху, что позабочусь о тебе.

Он отводит взгляд в сторону. Так поспешно, словно хочет утаить от меня какую-то важную тайну. Как будто я способна прочитать его мысли!

Я тяжело вздыхаю. Хотелось бы мне хоть на мгновение узнать, о чём он думает! Мне кажется, что он ведёт только ему одному понятную игру. Это так несправедливо! Ведь сама я, напротив, стараюсь быть максимально честной и открытой.

Почему-то я уверена, что нас может спасти только откровенность. Я нуждаюсь в этом спасении. Думаю, что и Богдан тоже.

Мужчина хмурится всю дорогу, и я молчу. Постепенно я учусь справляться с перепадами его настроения. Нахожу баланс, делающий наши отношения чем-то большим горизонтальной плоскости. Я буду продолжать бороться за них, пока Богдан позволяет, и я уверена, что он позволит мне многое.

Глупо ли, наивно с моей стороны? Наверно. Но иначе я не хочу. Для меня до смешного важно, когда он рядом, когда он выбирает меня.

И его, времени, проведённого рядом со мной, становится много. Ровно настолько, насколько мужчина может себе это позволить ввиду занятости. Но всё своё свободное время он посвящает только мне.

В кинотеатре Богдан спрашивает, на какой фильм я хотела бы сходить, и я легкомысленно указываю на понравившуюся афишу. Но фильм меня занимает мало, да и на проверку оказывается низкосортной комедией с тупыми шуточками. Куда больше внутренних волнений вызывает рука моего мужа, невесомо поглаживающая мои плечи и шею.

В зале народу раз-два и обчёлся, и я, глянув на ряды за нами и не обнаружив никого, перебираюсь на колени к Богдану, тут же целуя его жадно и требовательно.

Крупные ладони накрывают мои ягодицы, притягивая ближе к твёрдости, что еле умещается под его строгими брюками.

— Плохая девочка, — усмехается он в мой рот и перехватывает инициативу.

Я знаю, что будет дальше. Он запустит руки под мою кофточку, сдвинет вниз мягкое кружево белья, коснётся твёрдых сосков, снимая напряжение и отправляя простреливающее наслаждение по венам…

— Идём, куколка, — неожиданно отстраняется Богдан, резко снимая меня с себя.

Я недовольно хнычу, обхватывая себя руками.

— Не здесь же, — мягко журит он с тихим смешком и берёт меня за руку.

Мне всё равно где. Я хочу получить свою порцию нежности прямо сейчас!

Богдан доводит меня до машины, но вместо передней дверцы распахивает передо мной заднюю и забирается следом за мной. А там, на широком диване заднего сидения, под надёжной защитой глубокой тонировки, муж снова тянет меня на себя, попутно избавляя от кофточки.

До потери сознания терзает мои губы, кажется, даже забывая дышать. Я точно не помню, как именно это делается. Лишь цепляюсь за его плечи, раскачиваясь напротив его твёрдости.

Жалящие поцелуи спускаются по шее и ниже, пробегаются по груди и останавливаются на самых её вершинах.

— Хочу тебя в себе, — прошу я, и он отрывается, окидывая меня обжигающим взглядом.

В мгновение ока избавляет меня от джинсов и трусиков одним резким движением руки, пока я расстёгиваю молнию на его брюках и высвобождаю горячую каменную плоть.

— Тебе придётся быть сверху, куколка, — предупреждает Богдан. В моём взгляде наверняка видит тревогу, если не панический ужас: я ещё никогда не занимала позицию сверху. — Я тебе помогу, не бойся.

Он оттягивает член, направляя в мою сторону, когда я нависаю сверху и медленно опускаюсь, чувствуя наполненность.

— Такая мокрая, куколка, — выдыхает, резко подаваясь тазом вперёд, сокращая расстояние до считанных миллиметров, вбиваясь до основания с пошлым, хлюпающим звуком.

Обхватывает ладонями мои бёдра, задавая ритм, и снова возвращается поцелуями к моей груди. Больше он не сдерживается. Вкушает соски, как отборные ягоды, издавая низкие гортанные звуки удовольствия.

Ему нравится.

Мне нравится, когда ему нравится. Мне нравится, что ему со мной нравится.

Я расслабляюсь, позволяя ему направлять меня к конечной точке нашего безумного наслаждения: когда я выгибаюсь под собственные стоны, когда он не отпускает, не позволяет отстраниться, тяжело дыша в мою грудь, рвано, горячо, между хриплыми стонами и финальными толчками, особенно дикими и необузданными, когда он скрещивает руки на моей спине, создавая крепкий кокон из своих объятий, когда горячие струи семени ударяют по моим оголённым нервам, продлевая секунды сказочного удовольствия…

Я блаженно закрываю глаза, опуская голову на его плечо. Кончики пальцев с грубой кожей рисуют узоры на моей спине, пока огромное тело Богдана сотрясается от частых глубоких вдохов и протяжных выдохов подо мной.

— Я передумала, Богдан, — тихо говорю ему, и он поворачивается, чтобы взглянуть в моё лицо. — Мне не кажется. Я точно влюбилась в тебя.

Вечером мне не спится. Я всё лежу и смотрю в потолок в надежде, что Богдан придёт ко мне, как и в предыдущие ночи, но его нет. Не хочу думать, что причина в моём признании, но, судя по всему, так оно и есть.

Стоило только ему слететь с моих губ, как Богдан напрягся рядом со мной. Его грудь начала подниматься чаще, и, хотя на лице сохранилась маска безразличности, глаза выдавали смесь обуревающих мужчину эмоций. Вот только я не смогла разобрать ни единой.

Богдан привёл себя в порядок и молча протянул мне мои вещи. Одевалась я уже на ходу. Он не спросил, куда я хотела бы поехать, а я не смела произнести больше ни звука. Внутри меня растекалось жидкое пламя разочарования. Как и любой другой юной и влюблённой особе, мне хотелось, чтобы объект моей страсти отвечал мне взаимностью. А он же… отвечал мне холодностью и отстранённостью.

А теперь, по всей видимости, снова вернулся к политике полного игнорирования моего существования. По крайней мере, стоило нам вернуться домой, как он скрылся в своём кабинете и не спускался даже к ужину.

Время уже ближе к одиннадцати, и я выползаю из-под одеяла и крадусь босыми ногами по холодному полу в сторону спальни своего мужа, но слышу его голос из кабинета.

Он снова разговаривает с кем-то по громкой связи. Невольно я замедляю шаг и прислушиваюсь. Из-за плотно прикрытой двери мне тяжело разбирать слова собеседника Богдана, его же фразы, хоть и звучат приглушённо, но вполне понятны.

— Что же, я рад за тебя, Иезекииль Севастианович. Доброго здравия ещё на сотню лет!

— Ох, если бы, мальчик мой. Боюсь, что это последнее путешествие такого рода в моей жизни. Нынче тяжело даются расстояния.

— Не наговаривай, дядя Изя. Уверен, ты во многом ещё не раз дашь фору молодняку. Мне-то уж точно!

Слышится хриплый смех, который прерывается еле слышным вопросом, но я не разбираю слов.

— Асе нужно попасть на приём в ближайшее время. — говорит Богдан. — Мне нужно, чтобы ты сам осмотрел её и перевязал трубы.

— Ты с ума сошёл? — восклицает старик и чеканит каждое слово: — При всём уважении, Богдан, девочке, только вступившей во взрослую жизнь, проводить операцию по стерилизации просто кощунственно! Ни один врач в здравом уме не станет этого делать, а те, кто решится, легко могут остаться без лицензии. Ты и сам подумай, тебе, в первую очередь тебе, мальчик мой, это надо?

— Мне надо, чтобы не было никаких последствий. Никогда. Я и сам пройду необходимые процедуры. Не думай, что я планирую заставить её пройти через это в одиночку. Но мне нужны гарантии, что она никогда не родит мне или кому-либо ещё. Если бы дело было только во мне, я бы не поднимал этот вопрос.

— Ты не знаешь, чего будешь хотеть через год, три, пять. Не лишай себя возможности обрести долгожданное счастье…

— Иезекииль, мне будет достаточно того, что есть. О большем я никогда не посмею попросить, как бы мне этого не хотелось. Причины ты должен понимать. Но если когда-либо случится так, что мне придётся освободить Асю, если я не смогу больше стоять щитом и контролировать ситуацию, я не могу и мысли допустить, что всё было напрасно. Ты должен мне помочь. Или я найду того, кто сделает то, что нужно.

— Ты сбрендил, пацан! Услышь ты меня, пожалуйста! Хасан не будет жить вечно. История порастёт мхом…

Богдан смеётся каким-то ненормальным хохотом. Я же застываю статуей, чувствуя, как сердце ухает куда-то вниз.

Богдан, что, на самом деле обсуждает со своим знакомым гинекологом возможность стерилизовать меня? Чтобы не было последствий от нашей семейной жизни? Чтобы я не могла родить от него или кого-нибудь другого? Серьёзно? Да что вообще творится в его проклятой голове?

Я больше не хочу слушать дальнейший разговор, но я должна знать все его планы, чтобы обезопасить себя, поэтому прирастаю к полу и заставляю себя оставаться на месте.

— Всегда будет кто-то из его семьи, всегда будет Самойлов. Это риск, а рисковать девчонкой я не собираюсь, — в голосе Богдана слышатся суровые твёрдые ноты.

— Окстись, Богдан! Нельзя творить такое с юной девушкой. Она тебя никогда не простит. Пройдут годы, твоя жизнь наладится, всё успокоится, и ты будешь себя ненавидеть за принятое поспешно решение. Есть действенные методы контрацепции, которые не лишат тебя возможности получить наследника… однажды.

— Мне не нужен наследник. Не такой ценой, — мрачно заявляет мой муж.

Какого чёрта происходит? Что за тайны сокрыты в его холодном отстранённом тоне? Зачем я здесь на самом деле? Зачем он женился на мне?

Пока все эти вопросы вспыхивают во мне яркими вспышками, врач что-то снова говорит Богдану, на что тот обречённо вздыхает:

— Да, я тебя понял. Не буду творить глупости.

— Вот и хорошо, Богдан. Вот и правильно. Вскоре ты увидишь, что я прав. Через столько лет невзгод наконец наступает белая полоса, не порти всё своей импульсивностью и категоричностью.

— Когда я могу привезти Асю на приём?

— Я вернусь в пятницу. Сделаем всё по уму. Осмотр, анализы, УЗИ. Не руби сгоряча, и удача будет на твоей стороне.

И что же они там нарешали? Какие опыты будут ставить над моим бренным телом?

Но времени на размышления остаётся немного, мужчины прощаются, желая друг другу приятного вечера, и я торопливо возвращаюсь в свою спальню и прячусь под одеялом.

Меня трясёт. От страха, от незнания. Не могу представить, каким же чудовищем может быть Богдан, если так легко принимает такие решения. И тем более сложно это представить, учитывая какими приятными были последние дни рядом с ним.

Тихо скрипит дверь, и я еле сдерживаю себя на месте. Всё во мне вопит, что мне нужно встать, закатить скандал и выяснить все его планы относительно меня, но мне страшно. Я боюсь, что правда мне не понравится. Боюсь, что вся моя жизнь окажется всего лишь искусной игрой и манипуляцией моего мужа.

Он откидывает угол одеяла. Я слышу шорохи одежды, смазанные движения. Матрас рядом продавливается от тяжести мужского тела, и меня обдаёт жаром, когда Богдан прижимается ко мне. Его рука ложится на мою талию, скользит до плавного изгиба бедра и замирает.

— Куколка, ты спишь? — его дыхание опаляет мою шею, и он оставляет лёгкий поцелуй. — Шоколадная моя девочка.

Богдан утыкается лицом в мои волосы и шумно дышит. Моё сердце ходит ходуном, и больше всего на свете сейчас я хочу, чтобы всё то, что я слышала несколькими минутами ранее, оказалось дурацким сном.

Грубые пальцы Богдана поглаживают мою кожу круговыми движениями. То ли успокаивая меня, то ли пытаясь найти спокойствие в собственной чёрной и мрачной душе.

— Я не потеряю тебя, — снова выдыхает мужчина и наконец затихает.

По мере расслабления его рука кажется мне невыносимо тяжёлой. Или же это взвинченные до предела нервы давят на мозг? Я хочу вылезти из удушающих меня объятий, но Богдан, не просыпаясь, притягивает меня ближе, обхватывая уже обеими руками.

Я слегка поворачиваю голову и смотрю на его спокойное, но серьёзное лицо. Что за мысли не оставляют его даже ночью? Задумывается ли он над тем, как неправильно всё происходящее между нами? Как отвратительно то, что он хочет сделать со мной?

Под утро мне удаётся заснуть. А когда я слышу звон будильника, Богдана уже и след простыл. Лишь едва тёплая подушка, пропитанная его запахом, напоминает, что случившееся вчера не сон.

В телефоне маячит сообщение со временем прилёта груза. Лекарство для бабушки прибудет сегодня, и я хочу пропустить пары, но в последний момент меняю планы и отправляю Алима. Он успеет встретить самолёт, принять груз и вернуться за мной.

От напряжения и бессонной ночи я чувствую слабость, сковывающую всё тело. Не могу найти в себе сил на завтрак. К середине дня я вся превращаюсь в комок нервов. По неясным, необъяснимым причинам я нуждаюсь в присутствии Богдана, но не решаюсь позвонить. Не после того, что услышала вчера вечером.

Едва завидев машину с водителем, устремляюсь к нему и устраиваюсь на заднем сидении.

— Забрали?

— Да, конечно. Всё, как вы сказали. Мне передали контейнер и инструкции по хранению и применению.

— Отлично, — выдыхаю я. — Давайте тогда поедем в больницу и всё передадим лечащему врачу.

Кажется, мы собираем все пробки по дороге. Я неожиданно погружаюсь в поверхностный сон, чуткий и беспокойный. Вроде, Алим отчитывается Богдану по телефону о проделанной работе. Или же мне просто хочется, чтобы мужу было не всё равно? Идиотка! Просто идиотка!

Может, хватит уже пытаться отыскать в нём положительные черты? Сколько раз он должен пнуть меня, чтобы я навсегда выгнала из мыслей призрачную надежду, что всё может быть хорошо? Чтобы запретила себе любить того, кто и крупиц моих чувств не стоил?

В тёмном коридоре, пропитанном запахом смерти и лекарств, я в сопровождении Алима не сразу отыскиваю кабинет врача, но мы не застаём его на месте. Тогда я устремляюсь в палату к бабушке, но там меня ждёт лишь пустая койка.

Беспокойство сжимает мой желудок тошнотворным спазмом, и я кидаюсь к раковине. Желчь шумно вырывается из меня, обжигая горло горько-кислым привкусом. Прополоскав рот, я вылетаю из палаты, игнорируя призывы водителя.

Где весь персонал? Какого чёрта я не могу застать ни медсестёр, ни врачей? Кто-то может мне помочь? Ответить на мои вопросы?

Наконец мне на глаза попадается одна из виденных ранее медицинских сестёр, и я бегу к ней.

— Здравствуйте, вы помните меня? Моя бабушка, Агриппина Юрьевна Миронова…

— Здравствуйте, — говорит она и прячет взгляд, — мне очень жаль, Агриппине Юрьевне стало хуже. Она переведена в реанимационное отделение.

Перед глазами всё плывёт, и я еле удерживаюсь на ногах.

— Я могу её навестить?

— Пока нет, лечащий врач на операции, как освободится, вы сможете с ним побеседовать, и, возможно, он даст вам разрешение пройти к бабушке.

— Как долго ждать?

— Пока не могу сказать точное время. Если вам будет удобно, вы можете оставить мне номер телефона…

— Нет, я буду ждать.

Я устраиваюсь на диванчике. Алим ставит контейнер-холодильник с лекарством на сидение рядом со мной и отходит, чтобы позвонить по телефону. Я уверена, что водитель говорит с Богданом, но мне всё равно. Даже если он запретит мне сидеть тут в ожидании, я не уеду домой. Он не имеет права распоряжаться моим временем!

Но ничего подобного не происходит. Алим просто остаётся стоять неподалёку от меня, не произнося более ни звука. Время растягивается как вязкое вещество, наполняя страшными предчувствиями мой разум. А когда я слышу тяжёлые шаги, приближающиеся ко мне, они отдаются глухими ударами моего сердца.

«Бам-бам-бам.» Отсчитывая последние мгновения моего детства. «Бам-бам-бам.» Напоминая, что ничего уже не исправить. «Бам-бам-бам.» Обещая всегда быть рядом.

В поле зрения попадают знакомые туфли, идеально отутюженные стрелки брюк, и Богдан опускается на корточки, заглядывая в мои глаза.

Я не хочу, чтобы он говорил это. Отказываюсь слушать. И даже часто качаю головой, высказывая свой молчаливый протест. Но он опять всё делает по-своему.

Сковывает мои руки своими ладонями, коротко сжимая, и говорит глухим голосом, лишённым красок:

— Мне очень жаль, Ася. Мне очень-очень жаль. Мне позвонили, когда я уже был на полпути к тебе, куколка. Агриппина скончалась в реанимации около двадцати минут назад.

Он говорит и говорит. Его голос обволакивает меня теплом, тогда как внутри всё покрывается льдом.

Ты хотел, чтобы я была всего лишь куклой, Богдан? Это случилось. Больше я не чувствую ничего.