26. Богдан

Бледная. С тёмными кругами под глазами. В глухом чёрном платье с траурной лентой в волосах.

Маленькая потерянная девочка в начале похоронной процессии.

Сгорбленные плечи. Трясущиеся руки. Дрожащие губы. Еле передвигается. Того и гляди рухнет оземь, не выдержав этого напряжения.

Я наблюдаю за Асей со стороны, пока отдаю распоряжения заместителю по телефону. Нет ни единого шанса, что в ближайшее время я смогу уделять время чему-то или кому-то, кроме неё.

Она не проронила ни слова, ни чёртовой слезинки. Она отказывается есть. И даже не спит всё это время. А я боюсь оставить её одну.

Каким-то чудом мне удалось уговорить её хотя бы на воду. Я убедил её, что, в противном случае, из-за обезвоживания ей просто-напросто не хватит сил проводить бабушку в последний путь. Не знаю, что бы я сделал, если бы она не послушалась.

Я слишком часто терял близких, но абсолютно бессилен ей помочь. Я не могу забрать её боль, хотя, на данный момент, это моё единственное желание.

Я полностью отключаю телефон и быстрым шагом иду по кладбищенской аллее. Огибаю десяток человек, соседей Агриппины, и догоняю Асю, приобнимая её за плечи. Она бросает на меня безразличный взгляд, взгляд, полный пустоты и равнодушия, и, чуть сбиваясь с темпа, продолжает идти вперёд.

Я не смотрю на могилу Маши. Всё это больше не имеет для меня значения. Когда-то имело, или я так думал, но сейчас всё в прошлом. Сейчас единственная причина, по которой я снова ступаю на эту землю, — маленькая женщина с глазами шоколадного цвета, которую нестерпимо хочется спрятать от невзгод этого жестокого мира, которую хочется уберечь ото всех потрясений, защитить от всех бед.

Когда гроб на ремнях опускают в могилу, Ася вздрагивает и подаётся вперёд. Я усиливаю хватку, удерживая её. Мне кажется, что девушка просто рухнет вниз. На гладкое дерево, забитое наглухо. В сырую землю.

— Отпусти, — первое, что я слышу по прошествии двух суток.

Нехотя выпускаю её из хватки рук, но следую за худой сгорбленной фигурой, готовый снова подхватить в любой момент.

Ася не делает глупостей. Бросает охапку цветов на крышку гроба, медленно опускается на корточки, подхватывая пригоршню земли. Я повторяю то же действо и тороплюсь догнать её, стремительно покидающую место захоронения. Но неожиданно Ася падает посреди дорожки, теряя сознание. Остаток расстояния между нами я преодолеваю на особо высоких скоростях и тут же подхватываю её на руки.

Она повисает безвольной куклой, обмякшее уставшее тело не оказывает сопротивления, и я устраиваюсь на заднем сиденье с ней на руках. Уставший от нервного напряжения и стресса мозг нуждается в некотором покое и отдыхе, и я даю ей это время.

Так Ася и сопит на моей груди. Я опускаю лицо в пушистую макушку. И пусть весь чёртов мир подождёт! А лучше сразу отправится в тартарары, где ему самое место.

Лишь прошу водителя тихим ходом двинуться за автобусом, когда приходит время, и устало прикрываю глаза.

Девять дней. Две с половиной недели. Сорок дней.

Всё это время Ася не покидает своей спальни, а я оставляю её максимум на пару часов в день в общей сложности. В это ёмкое время я умудряюсь вести бизнес, проводить переговоры, разруливать сложные ситуации и общаться с ведущими специалистами в области психотерапии по всему миру.

У маленькой сладкой Аси затяжная депрессия, и чем больше проходит этих пугающих дней её безмолвия, тем больше у меня опускаются руки.

Все врачи, как один, твердят о том, что мне необходимо создать вокруг неё тёплую и уютную атмосферу, окружить её любовью и заботой, подарить счастливые эмоции и радостные моменты.

Как я, чёрт возьми, должен всё это провернуть, если сам давно очерствел внутри? Если всё самое лучшее и светлое пробуждала во мне она сама, а теперь я могу лишь обессиленно просиживать штаны в кресле напротив и сжимать безвольное тело ручищами ночами напролёт?

Она словно кукла. Ест и пьёт, когда дают, поворачивается, стоит направить в нужную сторону, молчит и не меняет выражения лица. Пожалуй, всё, что она делает самостоятельно, это, разве что, посещает уборную. Но её угасающих сил хватает только на то, чтобы справить нужду. Трижды в неделю я набираю полную пушистой пены ванну и помогаю ей искупаться.

И меня чертовски не устраивает такое положение вещей! Не потому, что меня тяготит забота о юной жене. Потому, что я скучаю по ней. По очаровательной, дерзкой, прекрасной чертовке, которая прочно обосновалась в моём сердце и разожгла в нём огонь.

В очередной день моего кошмара Ася смотрит на меня пустыми глазами и молчит. Думаю, пришло время отправить её в клинику. Очевидно же, что я не могу ей помочь!

Звонок от лечащего врача Агриппины застаёт меня за мрачной решимостью. Буквально за секунду до моего собственного звонка врачу немного другого профиля.

— Здравствуйте, Богдан Давыдович. Вы так и не сообщили, что делать с лекарством, — напоминает онколог.

— Здравствуйте, да, совершенно выпало из головы. И, честно говоря, нам немного не до этого было…

— Я понимаю, — он мнётся, но спрашивает: — Назад его, как и любое лекарственное средство, не примут. Возможно, вы подумывали о перепродаже или о передаче в благотворительных целях..?

— Кто-то нуждается? — уточняю прямо.

— На днях к нам поступил годовалый мальчик. У родителей нет таких денег, но мы считаем, что этот курс — единственный возможный шанс для ребёнка.

— Я переговорю с женой и дам вам ответ в кратчайшие сроки. — говорю в трубку и прощаюсь.

На удивление, в спальне я не застаю Асю в кровати. Она выходит из ванной с покрасневшими глазами. Плакала? Я так давно не видел в ней никакого проявления эмоций, что радуюсь даже этой маленькой вспышке.

— Ася, мне звонили из клиники, — перехватываю её посреди комнаты, преграждая путь к кровати. — Насчёт лекарства, которое ты нашла.

Она сжимается. Лицо искажается на короткое мгновение, прежде чем снова застывает безжизненной маской.

— В клинику поступил пациент. Маленький мальчик, Ася, ему всего год, — тихо говорю ей. Она внимательно слушает, избегая поднимать взгляд на меня. — Он болен, куколка, и наше лекарство, возможно, его последний шанс.

— Они хотят купить наше лекарство? — хрипло спрашивает она.

Я не слышал её голоса со дня похорон старухи Агриппины, а теперь совершенно не узнаю. Он звучит чужеродно, незнакомо.

— Нет, Ася, у них нет таких денег. Я подумал, что мы могли бы отдать его им.

— Просто так? — уточняет она.

— Конечно.

Я бы мог вообще не спрашивать, но решил, что она должна сама выбрать, что с ним делать. Я понадеялся, что эта тема сможет её растормошить, и не прогадал.

— Я, вероятно, ослышалась, — удивлённо протягивает Ася. — Ты хочешь отдать лекарство, которое стоит несколько миллионов, просто так чужому ребёнку?

— Ты всё поняла правильно, куколка, — я малость раздосадован такой постановкой из её уст.

— Конечно, я не против, — кивает девушка и хочет обойти меня, чтобы вернуться в кровать.

Куй железо, пока горячо. Кажется, так говорят? И я собираюсь ковать.

— Наверно, нам стоит съездить в больницу и подписать какие-то документы о передаче, — сейчас я готов нести любую чушь, только бы Ася вернулась к движению вперёд, вышла из анабиоза. — Да и уверен, что родители малыша хотели бы лично тебя поблагодарить. Так будет правильно, Ася.

Молодая жена смотрит на меня странным взглядом. В молочном шоколаде вспыхивают первые искорки эмоций, и я едва ли не улыбаюсь.

— Хорошо, — медленно кивает она.

Уверен, кризис еще не миновал, но я надеюсь, что острая его фаза спала.

Я давно уверовал, что ничего в жизни мы не получаем просто так. Напротив, всё даётся нам для чего-то. Так и Ася пришла в мою жизнь с какой-то конкретной миссией. Очевидно, чтобы разрушить её до основания.

Иначе почему внутри меня пылает пламя? Калейдоскоп невообразимых эмоций вспыхивает одномоментно, и мне хочется скрыться от этих чувств.

Я не был готов однажды снова испытать это. Нежность, к которой она взывает, давно напрочь отсутствует в моей чёрствой душе, но именно её я испытываю, когда смотрю, как Ася опускается на корточки и воркует с этим больным малышом.

Мне кажется, весь мир преображается, стоит лишь появиться тонкому намёку на улыбку на её лице.

Врач коротко пожимает мне руку и знакомит с родителями этого ребёнка, но всё это проходит фоном. Не имеет значения. Мой мир и всё моё внимание сосредоточены на моей очаровательной жене.

Я перебрасываюсь какими-то незначительными фразами с родителями ребёнка, а когда они задают вопросы о лекарстве, подзываю Асю.

Девушка ведёт беседу, терпеливо рассказывает всё, что ей известно. От нечего делать я иду по палате до окна, изучаю хмурые окрестности, возвращаюсь обратно к двери. И так несколько раз. В очередной — мальчонка ловко швыряет мне под ноги кубик, и я останавливаюсь. Поднимаю игрушку, склоняюсь над мальцом, что смотрит на меня с боязнью, но цепкие пальчики крепко хватают протянутую собственность, и он улыбается.

Я глажу пушистую макушку. Волосики на ощупь мягкие и шелковистые. Он весь такой маленький, хрупкий. Малыш-несмышлёныш, который ещё даже не догадывается, как сурово с ним обошлась судьба. Надеюсь, лекарство, в которое я не верю, на самом деле сработает, и он поправится. Не должны дети болеть. Не должны умирать.

Чувствую на себе прожигающий взгляд и поднимаю глаза на Асю. Всё её тело напряжено, шоколадный взгляд смотрит с надеждой что ли. Моя добрая девочка так же считает большой несправедливостью всё, что происходит в стенах онкологической больницы.

Мы прощаемся с родителями ребёнка, выслушиваем очередную порцию благодарностей и идём к машине.

Ася выглядит уставшей, она гораздо бледнее, чем была до поездки. В её глазах разливается тоска. Я представляю, что сейчас мы вернёмся домой и она снова ляжет в своей спальне, и мне становится невыносимо от невозможности как-либо ей помочь.

Думаю недолго. Сразу же съезжаю на парковку супермаркета, перехватывая вспыхнувшее удивление на лице жены.

— Сейчас возьмём продуктов и поедем на мою рыболовную базу. — говорю ей.

— Ты хочешь порыбачить?

— Почему бы и нет, — пожимаю плечами. — Составишь мне компанию?

— Я не умею.

— Мне будет приятно, если ты просто посидишь рядом.

Она молча выходит из салона. В магазине я везу тележку, предлагая Асе то одно, то другое, но она не выказывает особого энтузиазма.

— Тебе нужно лучше питаться. Ты совсем ничего не ешь, — не выдерживаю я.

— Я не хочу, — девушка поджимает губы. — Не могу.

Врач, с которым я общаюсь ежедневно по телефону, уверяет, что отсутствие аппетита — это нормально, но меня не устраивает такое положение вещей.

— Куколка, я знаю, что тебе больно, но ты должна взять себя в руки и начать двигаться дальше. Я хочу, чтобы тебе стало легче, подумай и скажи, как я могу тебе помочь.

Ася ничего не отвечает, поэтому я просто набиваю тележку провизией по вкусу и иду на кассу.

Всю дорогу до рыбхоза она делает вид, что спит, а я позволяю ей это. Я чувствую себя бессильным что-либо сделать для неё, пока она не направит меня в нужное русло.

Я даже не беспокою её по приезде. Разгружаю покупки, затапливаю домик, разжигаю гриль. Мне кажется, что проходит целая вечность, когда Ася наконец выходит из машины.

— Отдохнула?

— Да.

— Обед почти готов. — говорю ей. — Ничего особенного. Тебе — просто овощи.

— Спасибо, я не голодна.

— Брось, куколка. Цукини, морковь, томаты, перец… — начинаю перечислять, но Ася качает головой.

— Я не голодна, Богдан. Чаю выпью с удовольствием, но есть я не хочу.

Я с досадой сплёвываю себе под ноги:

— Тогда пей чай, куколка, и прогуляемся.

Придётся попыхтеть, но нагулять аппетит этой чёртовой царевны Несмеяны!

Под ногами шуршат нагретые на солнце, источающие приятный запах сухие листья. Словно мы идём по золотой дорожке. Плавно пересекаем территорию, огибая плавный поворот практически идеально круглого озера. Вокруг него расползлась целая система ручьёв и болот. Круглый год здесь стоит непроглядно-высокая трава. Вырастающая свежей сочной зеленью по весне, летом возвышающаяся над человеческим ростом, к осени она высыхает и лишь шумит на ветру.

Здесь совершенно иная атмосфера. Не как в городе, не как у большинства водоёмов области. Раскинувшиеся вокруг топи делают берега недоступными для обычного люда. Да и берегов этих, по сути, нет. Со стороны рыбхоза так точно.

Мы подходим к краю асфальтированной дороги, спускаясь на грунтовую тропку. А здесь — метров триста-четыреста и начинаются мостки через болото. Деревянный настил тянется через канавки и петляет сквозь высокий осот с пушистыми метёлками и камыши примерно на километр до такого же деревянного понтона. То тут, то там на траве и низкорослых кустарниках висят опустевшие нимфы стрекоз. Берёзы, тополи и клёны с пожелтевшими листьями пока ещё выстаивают против подступающей с каждым годом всё ближе воды на маленьких клочках земли, но изредка на пути появляются прогнившие у основания деревца.

Я придерживаю Асю за талию, пока мы неспешно идём по мосткам. Между нами давящая тишина, прерываемая лишь шёпотом сухостоя.

— Ой, смотри, — неожиданно врывается в мои думы голос Аси, — что это за птица?

Она тормозит и показывает рукой направление, и я бросаю туда быстрый взгляд.

— Это серая цапля, их место гнездования километрах в пяти — семи отсюда, в долине небольшой речушки.

Цапля плавно взмывает в воздух, показывая нам размах своих крыльев, и Ася смотрит некоторое время в небо, провожая её взглядом.

— А аисты здесь не водятся? — со сдавленным смешком спрашивает девушка.

— Мне не попадались. А что, ты хочешь увидеть аистов?

Она одаривает меня шоколадным взглядом, заставляя сердце биться чаще.

— Типа того, — отвечает мне и начинает движение дальше по мосткам.

Я в два шага догоняю молодую жену и подхватываю её руку, несильно сжимая. Мы идём медленно, чересчур медленно, как по мне. Я и забыл, когда вёл такой неторопливый образ жизни. Хочется отмотать назад и спросить у себя из прошлого: и чего дала тебе вечная гонка?

То, что не знаю, как подступиться к маленькой чертовке? Раньше бы просто отхлестал по роскошным ягодицам, чтобы дурь из головы выветрилась. А теперь… ранить боюсь резким словом. Вот и молчу как истукан. И она молчит, заставляя закипать мою и без того горячую кровь. Возможно, меня самого разобьёт инсульт в скором времени? Млять, что же такое простое дело выворачивает меня наизнанку и вскрывает мозг?

У самого берега озера деревья стоят густой чередой. Мы входим в их тень и мрак, и Ася ёжится от прохлады и сырости. Удивительно, что среди болот, но на открытом воздушном пространстве не так холодно, как здесь. Я жалею, что не захватил из домика плед. Для полного счастья нашей едва начавшейся семейной жизни мне как раз таки не хватает, чтобы она слегла с каким-нибудь воспалением лёгких.

Но вот мы выходим на понтон. Перед нами раскидывается бесконечно-синяя водная гладь, замершие сбоку лодки скучают от длительного бездействия, и я всерьёз подумываю размяться с вёслами наперевес как в старые добрые времена.

Но Ася присаживается на лавку и смотрит на воду.

— Ты не взял удочку.

— Рыбачить я буду завтра с утра. Возьмём покрывало, корзинку с едой, термос с чаем, закутаем тебя потеплее и устроим пикник. Я буду ловить рыбу, а ты кушать и дышать свежим воздухом.

— Ну я же сказала, что у меня нет аппетита, зачем ты снова и снова начинаешь про эту свою еду? — вспыхивает Ася.

— Потому что я переживаю за тебя, Ася. Это ненормально. То, что ты делаешь с собой, — осторожно говорю ей. — Ты практически ничего не ешь уже… Дай-ка подумать… Да, точно. Ты практически ничего не ешь уже полтора месяца.

— Если я не хочу, что же мне, насильно в себя пихать?

— Насильно не нужно, — тяжело вздыхаю я. — Кажется, пришло время нам обоим признать, что дальше так продолжаться не может. Тебе нужна помощь специалистов. Я не хочу смотреть, как ты просто исчезаешь с лица земли.

— Ты хочешь показать меня врачу? — Ася поднимается и делает шаг мне навстречу. — Ты это пытаешься сказать?

— Конечно, Ася. Давно пора.

— Я не хочу к врачу.

— Не будь ребёнком. Ты заболеешь, если продолжишь в том же духе. У тебя не будет сил ни на что. Ты уже только и делаешь, что спишь. Ты забросила учёбу. Тебя не интересует ни-че-го! Только лежание под одеялом. Я бы понял, если бы ты рыдала, оплакивала бабушку, выплеснула свою боль, но ты…

Я замолкаю, проглатывая окончание. Она как кукла. Как чёртова кукла. Безвольная, безэмоциональная. Лежит глядя в потолок, и делай с ней, что хочешь. А так я не хочу.

— Разве не такую жену вы желали, Богдан Давыдович? — спрашивает она с неожиданной злостью.

Вероятно, я вконец спятил, коли радуюсь проявлению хотя бы такой эмоции. А её словно прорывает:

— Разве не мечтали, чтобы помалкивала и перечить вам не смела? Разве не предупреждали, что буду наказана в случае непослушания? Разве не грезили, что буду молчаливо потакать всем вашим желаниям и капризам? — она выкрикивает мне эти фразы, с каждым словом приближаясь ближе, пока не подходит вплотную и не начинает колотить мою грудь своими крошечными ладошками. — Разве это не то, в чём вы так сильно нуждаетесь, Богдан Давыдович? Я же, по вашему мнению, просто кукла без права голоса! Вообще без каких-либо прав! Со мной ведь можно делать что угодно, так? Захотел — приласкал, приручил, захотел — бросил без внимания, да? Это тебе нужно, Богдан? Разве ты не этого хотел, когда пришёл в мой дом и забрал, как какую-то вещь? Чего ты сейчас от меня требуешь? Зачем? Что тебе нужно, Богдан?

В молочном шоколаде глаз дрожат слёзы. Ася делает несколько глубоких, частых вдохов, переводя дыхание.

— Что тебе нужно, Богдан? — повторяет она разочарованно, снова ударяет ладонями по моей груди, но я перехватываю её руки, притягивая девушку к себе.

— Мне нужна ты.

— Нет, Богдан, не нужна. Была бы нужна, ты бы не хотел… — начинает она, но с силой закусывает губу. Словно отчаянно не желает продолжать.

— Чего не хотел, Ася? — рычу ей в губы.

Целую несдержанно. Заставляю впустить. Ответить вынуждаю. Мне необходимо её целовать. До боли, до дрожи, до полного опьянения я хочу снова ощутить её вкус. Меня ведёт, как наркомана от свежей дозы. Даже не сразу замечаю, что она не испытывает тех же пылких и страстных эмоций. Просто позволяет мне делать это. Нехотя отстраняюсь, но не отступаю ни на сантиметр, держась за неё, как за оплот своей новой реальности.

— Отпусти, — тихо просит. Жалобно. Еле слышно.

Холод разливается вдоль позвоночника от понимания, что именно она имеет в виду.

— Я никогда тебя не отпущу. Ты моя, Ася. Нравится тебе это или нет, но ты моя жена, и я никогда тебя не отпущу.

— Ты любишь меня? — спрашивает девушка.

Я молчу. Мне нечего ей ответить. Точнее, я не могу дать ей тот ответ, который она хочет услышать. Врать, обманывать не стану. Правды не знаю сам.

— Ты хочешь, чтобы я родила тебе ребёнка?

— Я не хочу иметь детей, — на автомате выдаю ей, и она морщится.

— В твоей голове хоть раз возникла мысль, что этого могу захотеть я? Ты хоть раз задумывался о том, что мы могли бы стать нормальной семьёй и родить ребёнка?

Нет. Не задумывался. Нам нельзя. А раз нельзя, то и думать тут не о чем.

— Ты не думал об этом! Знаешь почему? — Ася ждёт от меня ответа, но я молчу. Поэтому она продолжает: — Потому что на самом деле я не нужна тебе, Богдан. Ни как человек, ни как личность, ни как равнозначный партнёр. Тебе плевать, чего хочу я.

— Не говори глупостей, последние недели я только и пытаюсь воззвать к тебе как к личности.

— Зачем? — вопрошает она. — Зачем, Богдан?

— Затем, что ты мне нравишься такой, какая есть, а не такой, какой ты стала, — взрываюсь я. — Мне нравится твой огонёк, изюминка, которой ты меня покорила. Мне нужна та живая и яркая девушка, которая делала всё мне назло, заставляя присмотреться к ней как к личности.

— До очередной возведённой тобой стены? Сколько раз мне придётся ещё разочароваться, скажи? Знаешь, в чём твоя проблема, Богдан? Ты боишься подпускать меня к себе. Или, может, ты просто этого не хочешь? Так ты определись, что тебе нужно: жена — покорная кукла, или жена — равнозначный партнёр? Я устала от твоих заморочек, ты понимаешь? Я не просила этого всего! Я никогда не просила, чтобы за моей спиной решали, рожать мне детей или нет, чтобы мне указывали, что и как часто мне есть и как себя вести. Когда человек тебе нужен, ты себя готов перекроить вдоль и поперёк, Богдан. Ты — не готов. Поэтому не надо мне говорить, что я якобы тебе нужна, когда это совершенно не то, что ты чувствуешь на самом деле.

— Я здесь. С тобой. Как вчера, позавчера и все эти дни. Я поставил на паузу свои дела, весь свой бизнес, всю свою жизнь, чтобы быть рядом с тобой. Да, Ася, очевидно, ты права. Я абсолютно не готов жертвовать своими эгоистичными и мелочными занятиями ради кого-то столь небезразличного мне, как ты.

— Это просто слова, Богдан. Я тоже могу тебе сейчас наговорить всякого, только суть от этого не меняется. Не знаю, почему ты нянчишься со мной, возможно, так требует твоё понимание о браке, но я жду большего. Всегда буду. Ты же… Ты просто не в силах мне это дать.

— Ты можешь попросить у меня всё и увидишь, что я готов в лепёшку расшибиться, но дать тебе желаемое. Я готов сыграть с тобой в эту игру, — опрометчиво говорю ей.

Неожиданно её прекрасное лицо озаряет улыбка. Как же я скучал по этому нежному, изящному изгибу губ, по очаровательным ямочкам на её щеках, по тому, как лукаво сощуриваются её шоколадные глаза.

— Я хочу ребёнка, Богдан, — проговаривает Ася, вбивая в крышку моего гроба последний гвоздь.

Меня словно со всей скорости впечатывает в бетонную опору моста. Желчь поднимается к горлу, подскакивает внутричерепное давление. Да я, млять, в полном замешательстве!

Как из всего невозможного она умудряется выбрать самое нереальное?!

— Что за вздор?! Попроси что-нибудь нормальное!

— Это нормальное желание в нормальных отношениях!

— Чушь!

— Вот видишь! Все твои слова так и останутся просто словами. Как всегда. Красивые или нет, они никогда не отражают твоих истинных чувств. Просто признайся, Богдан, скажи мне это уже, чёрт возьми! Скажи, что тебе плевать на меня, что я тебе не нужна, что тебя интересует просто секс! Потому что любой нормальный мужчина, которому нужна женщина, рассматривает перспективу рождения совместных детей, а не вступает за её спиной в тайный сговор со своим знакомым врачом и не планирует перевязать ей трубы!

Её губы дрожат. Ася стоит и смотрит в ожидании ответов, которые я не могу ей дать. Кому нужна такая правда?! Мне тошно, что она вынуждена пройти через этот кошмар. И мне хотелось бы, чтобы было иначе, но эта история не про нас.

2002 год.

Косой дождь лупит прямо в лицо. Я вымок уже насквозь, но не могу найти в себе сил подняться на ноги и убраться подальше отсюда.

Ребёнок, что истошно визжал, вызывая единственное желание заткнуть ему чем-нибудь рот, да поскорее, вдруг резко замолкает. Словно предчувствует беду.

И в этот самый момент мою спину, лежащие на мокрой траве тела, груду покорёженного металлолома, ещё полчаса назад значившегося одной из лучших иномарок города, самого затихшего младенца, поляну, косые капли дождя, весь этот мир освещает свет нескольких пар фар.

Тачки тормозят в считанных сантиметрах, но я не могу подняться с колен. Так и сижу в грязевой лужице, чувствуя раздирающую внутренности боль и невыносимую пустоту в душе.

— Что тут у нас, Тагоев? — слышится за спиной голос Хасана.

Если бы я мог удивляться, я бы поразился до глубины души. Лично приехал. Надо же!

— Вся семья погибла?

Хотел бы я, чтобы так и было. Потому что я не знаю, как сдержать слово и не стать свидетелем очередной кошмарной расправы. Даже несмотря на то, что я привык ненавидеть это дитя, я больше не желаю его смерти. Перегорел. Да и желал ли на самом деле? Ненавидел ли? Я хотел, чтобы этого ребёнка не существовало, а это не одно и тоже.

Хасан становится рядом со мной и смотрит вниз. Сегодня он правит этим кровавым оркестром. А назавтра в газетах напишут: по трагичной случайности. Что придумает этот конченый ублюдок? Возможно, если бы я до сих пор был способен чувствовать, мне было бы даже самую малость любопытно послушать их варианты. В моей собственной голове сгенерировалась уже целая куча идей, как избавиться от младенца.

Взгляд невольно скользит до сцепленных на крохотном тельце, мертвенно-бледных, застывших навеки в этом скрюченном состоянии пальцев его матери. А мысли возвращаются снова и снова к нашему последнему разговору, и я смотрю на сам предмет обсуждений.

Маленькая девочка сверлит меня карим взглядом и сосредоточенно дёргает ручками и ножками. Словно если бы могла, попросту бы встала и ушла. Она морщится и издаёт вопль недовольства.

Да кому бы понравилось лежать под дождём без возможности шевельнуться? Вот и ей не нравится. Человек же.

Хасан опускается на корточки рядом со мной и вырывает тельце девочки из рук умершей матери. Я не думаю по этому поводу. Если начну сейчас, то потеряю суть происходящего. Не пойму, как и когда мне нужно будет вмешаться в ход истории, чтобы изменить её.

Не в отношении целого мира, но в отношении одного конкретного младенца.

— Что ты сейчас чувствуешь, Тагоев? Мечтал ведь прихлопнуть выродка своей бывшей подружки, а? Испытываешь облегчение сейчас, когда у тебя появилась эта возможность? Когда можно безнаказанно уничтожить мерзкий плод связи своей любимой женщины с ушлым гондоном Дубравиным?

Хасан хохочет, от чего ребёнок в его руках начинает беспокоиться. Я не хочу быть здесь. Мечтаю провалиться сквозь землю, в самое чистилище, где мне самое место. Убивать людей по принципу причастности к семейному бизнесу, такому же кровавому и нелегальному, это прямо венец моего существования на этой земле. Но то, что здесь происходит, от начала тормозного пути машины Дубравиных до бездушного убийства их новорождённого ребёнка, и есть та самая пресловутая расправа с целью получения части бизнеса обратно в руки первоначальных владельцев.

— Свернуть ей шею, и дело с концом, — широко улыбается Хасан.

Позади меня слышатся звук опускающегося вниз окна и раздражающий меня голос, скрипучий и наигранный:

— Пап, да утопи ты его в луже, как котёнка. Было бы ради чего под дождём мокнуть.

— Скройся, Гузель, — глухо предупреждаю я, и Хасан смотрит предостерегающе.

Но мне плевать на его угрозы. За ним косяк. Это он подсунул Тагоевым бракованный товар. И она не должна иметь права голоса.

— Папочка просто не оставил мне выбора, крошка, — серьёзно говорит Хасан младенцу. — Это хреново, да, Богдан? Если бы Дубравин не полез к адвокату с правом переписать свой кусок на прямого наследника, ничего бы этого и не было. А теперь… мы же не станем рисковать, да, Богдан?

Я родился в мире, где грязный семейный бизнес переходит по наследству. От мужчины к мужчине. От отца сыну. Или внуку, за неимением сына.

Я отказался от доли отца, едва получил право голоса. Тогда мой старик начал воспитывать под себя сына Рашиды и взял в долю её мужа. Пока они все не погибли, я держался в стороне от этого. Хотел держаться.

Во избежание кровавой бойни за исполнением порядка следят специальные сторонние люди. Они сидят на жирном проценте с оборота совместного проекта и не лезут в ведение дел. Их не интересует вопрос разделения между тремя семьями, как мы решаем проблемы поставок и сбыта наркотиков и оружия с ближнего зарубежья, как и где мы это добываем. Их интересует только, чтобы процент бесперебойно капал на их счета. Любые дрязги между нами, организаторами этой преступной деятельности, больно ударяют по карману каждой стороны и жёстко караются этими смотрителями. «Адвокатами», как их называет Хасанов.

Кто эти люди, где их нашёл ещё мой дед, мне неведомо. Но я знаю, что всегда есть тот, кто следит за течением дел и соблюдением всех условий и договорённостей.

Сейчас часть общего семейного дела, принадлежащую Сергею Дубравину, возглавил его родственник. И Самойлову, который служит прихвостнем самого Хасана, крайне невыгодно иметь в перспективе законного наследника. И они готовы избавиться от будущей матери этого наследника прямо сейчас.

— Хочешь отомстить за себя, приятель? — неожиданно Хасан протягивает мне ребёнка. — Ты же ненавидишь эту мелкую проблему, да? Наверняка не одну ночь мечтал просто избавиться от девчонки?

— Ага, — лёгким кивком подтверждаю я и наконец встаю на ноги.

Вырываю затихшее дитя из цепких пальцев Хасана. Стараюсь не смотреть ей в лицо, когда говорю:

— Ты же всё понимаешь, Хасан. Знаешь, как меня бесит, что стерва не дождалась меня, что легла под ублюдка, а самое главное, что скрывала правду. Строила из себя счастливую и благородную жену. Нос воротила. — я усмехаюсь. — Мечтал смешать с грязью ублюдка, что забрал единственное так горячо желаемое мною, что присвоил себе мою женщину, нашпиговал грязным семенем, вынудил родить это недоразумение. Ты знаешь, какой я, Хасан. Извини, убить младенца для меня слишком просто. Меня не удовлетворит эта маленькая месть. Я хочу превратить её жизнь в ад. Чтобы она всю жизнь жалела, что появилась на свет.

Оцениваю реакцию Хасана. Тот удовлетворённо кивает, побуждая меня продолжать.

— Я хочу, чтобы она осталась жить.

— И ты гарантируешь, что сам лично присмотришь за ней? — усмехается он.

— Конечно. У тебя нет поводов не доверять мне. Я приставлю людей, и они позаботятся, чтобы её жизнь была далека от сказочной.

— Нет, Тагоев. В этот раз ты можешь сделать только лично. Ты же желаешь мести? Вот и мсти. Сам.

Я не догоняю, чего он имеет в виду, и Габбас продолжает:

— Ты просишь меня позволить тебе рискнуть нехилой частью семейного бизнеса, который по праву должен принадлежать нам с тобой в равнозначных долях, но, благодаря сначала твоему деду, а потом и отцу, образовался третий кусок, который только сейчас наконец вернулся в семью, и ты ради своей мести просишь меня рискнуть этим куском снова. Пока всё верно? — он добродушно улыбается, не сводя взгляда с младенчика. — Если что-то пойдёт не так, если ты остынешь, забудешь про свою месть, с кого мне шкуру спускать? С тебя? С девки этой? Гробить уже её ребёнка? Это последствия, которых я могу избежать прямо сейчас, Тагоев. Я не хочу иметь за спиной бомбу замедленного действия. Мне не нужны сюрпризы. Либо избавься от девочки, либо дай мне слово, что позаботишься лично о гарантиях.

— Никаких наследников не будет, — коротко отрезаю я.

— Этого недостаточно.

— Чего тебе нужно, Хасан?! — рычу максимально прямо, и девчонка начинает голосить.

Чтобы она замолкла, я распахиваю куртку и прижимаю её извивающееся тело к себе.

— Мне не нужны сюрпризы, — упрямо говорит он. — Я хочу гарантий. Хочу знать, как ты планируешь сдержать слово. Будешь караулить по ночам, отстреливать женихов, за шкирку вытаскивать девку из койки? Что ты планируешь, Богдан? Учти, если облажаешься, я сначала заставлю тебя умыться в её крови, а потом оторву тебе башку. Поэтому внимательно подумай, настолько ли сильна твоя жажда отомстить.

— Не беспокойся, Хасан. Я сделаю всё, что нужно.

— Это не ответ.

Возможно, прижать к себе орущего младенца чуть сильнее, так, чтобы переломить хребет, не такая уж и плохая мысль. Чувствую, что Хасан уже одержим какой-то безумной идеей и вряд ли она придётся мне по вкусу.

— Давай уже покончим с этим, — говорю ему. — Скажи, что требуется от меня. Что ты хочешь услышать?

— Девчонка вырастет, и ты женишься на ней. Возьмёшь её девочкой. Сделаешь женой безо всяких фокусов. А там и свою месть исполнять будешь, и об отсутствии наследников позаботишься.

Что за..? Мерзость. Я с сомнением смотрю на эту рёву, что сучит ручками и ножками. Взять в жёны… это?! Он спятил?

— Ты сделаешь это, Богдан? Подумай хорошенько. Одна маленькая жизнь сейчас на одной чаше весов или жизни: её, твоя, твоей матери и сестры, на другой, в случае, если ты облажаешься и не сдержишь слово.

— Тагоев, да засунь ты её в лужу! — снова подаёт голос Гузель. — Это ещё даже не человек!

Не человек она сама. После аварии и потери ребёнка моя бывшая жена съехала с катушек. Она тоже мстит Дубравину. По-своему. Мелочно. Дитя за дитя.

У крохотного же человека у моей груди сердечко бьётся часто и живо. Я чувствую это. Как и чувствую, что стою на перепутье. Чтобы сдержать данное обещание, я вынужден дать ещё одно.

Времени впереди много, глядишь, эта ночь забудется как кошмарный сюрреалистичный сон, и мне никогда не придётся претворять в жизнь это безумие.

— Я даю тебе слово, Хасан. Ради своей мести я готов на это. Я женюсь на девчонке, едва ей исполнится восемнадцать и превращу её жизнь в кошмар. Уж поверь, у кровинушки моего ненавистного врага никогда не будет потомства.

— Не сдержишь слово, я при тебе разделаю девку и достану из её матки угрозу и доказательство твоей неверности нашему делу, — глухо говорит Габбас и устремляется к машине.

Я не провожаю его взглядом. Лишь слышу, как за спиной хлопает дверца, заводится мотор и машины покидают полянку. Мой взгляд прикован к младенцу на моих руках. К маленькой девочке, в судьбу которой мне пришлось вмешаться, чтобы сохранить эту хрупкую жизнь.

Как Маша Миронова сказала, что зовут её дочь? Ася? Я ослабляю хватку, и она кряхтит. Высвобождает ручки, зажатые между нами. Цепляется мертвой хваткой в края моей куртки. Зажатые в кулачки пальчики размером с пятачок, а сама она не больше куклы.

— Ну и в историю попали мы с тобой, куколка, — от безысходности говорю ей, потому что меня напрягает её внимательный взгляд. Будто младенец способен хоть что-то понять! — Поехали к бабушке, Ася.

Я не смотрю на тело Маши. Эта страница прошлого отныне перевёрнута навсегда, а на новом листе бумаги пока нет ни строчки. Мне остаётся надеяться, что за восемнадцать лет жизнь круто изменится и мне не придётся осуществлять дрянной план, где моей женой станет этот ребёнок, которого я должен бы ненавидеть, но почему-то жалею.

Наши дни.

Ася разочарованно вздыхает. В очередной раз.

— На это тоже ничего не ответишь?

— Погорячился, — с досадой выплёвываю я. — Но это ровным счётом ничего не значит.

— Это значит слишком много для меня. Нельзя просто сказать: «Я погорячился», и считать, что тебе всё сойдёт с рук. Кто ты такой, чтобы решать, рожать мне или нет когда-нибудь ребёнка? Кто тебе дал такое право?! Ты себя богом возомнил?

Я устало прикрываю глаза. Была бы моя жизнь проще, если бы всё закончилось сразу, ещё в ту ночь? Несомненно. Но теперь я не хочу гадать, как всё было бы просто, легко, постоянно и ненапряжно в моей жизни. Ведь тогда в ней не появилась бы она.

— Я был не прав, Ася. Погорячился, говорю же. Мне жаль, что ты это услышала.

— Ты просто эгоист, Богдан. Ничего тебе не жаль. Твоё мнение обо мне мерзкое. Словно я для тебя кусок мяса!

Я прохожу мимо и иду по мосткам обратно в сторону территории рыбхоза.

Мне не хотелось бы вываливать на неё сейчас ту давнюю историю, рассказывать все мотивы и последствия, что неминуемо настигнут нас обоих, если я не сдержу слово.

— Богдан, — зовёт Ася, но я не реагирую.

Ей не остаётся ничего, как последовать за мной. Она догоняет меня и идёт рядом. Запинается об деревяшку, но я успеваю подхватить её.

Ася смотрит внимательно. Молочный шоколад тает и умоляет получить ответы, которых у меня пока ещё нет.

— Пожалуйста, Богдан. Поговори со мной, — тихо просит она, намертво цепляясь пальцами за края моей распахнутой куртки.

Я смотрю на крохотные, словно кукольные кулачки и хмурюсь. И ровно в этот момент я понимаю, что меня больше не устраивает такое положение вещей. Я не собираюсь подчиняться вековым традициям и держать слово перед мразями.