28. Ася

Сворачиваюсь калачиком под одеялом и натягиваю сверху плед. В доме сыро, темно; здесь пахнет плесенью, гнилыми досками, сладкой проросшей картошкой, удушливой пылью, от которой першит в горле. А от созвучия этих запахов на меня бесконечно накатывает тошнота.

Я закашливаюсь, понимая, что теперь не засну, пока не выпью горячего чая с малиновым вареньем, единственным лекарством, которому я доверяю. Бабушка всегда наводила мне чай с малиной. От всех невзгод.

Жаль только, что он не способен излечить моё разбитое сердце и сломленную веру в счастье.

Я зажигаю тусклую лампу и грею на маленькой электрической конфорке чайник с потрескавшейся эмалью. Из-за невысокого напряжения в старых розетках всё это действо растягивается надолго, и я устало сажусь на табурет у окна, кутаясь в шаль.

На стекле расползаются первые морозные узоры. Не хочу думать, как давно живу в этой глухой деревне, в этом перекосившемся от старости доме. Не хочу думать, как долго смогу ещё здесь протянуть. Ведь все эти мысли неизменно вызывают в моей голове вопросы: Богдан отпустил меня? Не ищет? Ему действительно всё равно? Или он, как и я, затаился на время и просто выжидает удобного часа для расплаты?

Только я же сбежала не ради мести. Ради спасения. Пусть мне и крайне тяжело справляться, выживать в практически нечеловеческих условия, да только как поступить дальше я пока не решила. Да и как можно решить? То одно, то другое наваливается.

Поначалу мне было плохо, и я лежала в лёжку. Потом стало чуть лучше, легче, перестали мучить кошмары, но совсем пропал аппетит. Если бы Вадик не пообещал силой оттащить меня в больницу, вряд ли я нашла бы в себе силы начать готовить и есть. А теперь меня душит кашель. То ли дело в аллергии на местные условия, то ли у меня воспаление лёгких, я не знаю. Но чем дальше, тем хуже. Видимо, мне всё-таки придётся обратиться к врачу, хотя бы платно. Конечно, мне хочется максимально сэкономить деньги на будущее, но выхода нет. Если я, конечно, планирую это самое будущее иметь.

Решено, как только Вадим привезёт мне продукты, я напрошусь с ним в город и посещу клинику. Если столько времени Богдан не дал о себе знать, возможно, что и не ищет меня вовсе, поэтому рискнуть стоит. А рисковать здоровьем больше нельзя.

Раздаётся тоненький свист чайника, и я вздрагиваю. Поднимаюсь, поправляя на плечах пушистую шаль. Я постоянно мёрзну. Это последствие температуры или стресса, из которого мне никак не выбраться самостоятельно.

Выкладываю в чашку несколько ложек варенья, заливаю кипятком и согреваю руки, обхватывая тонкий фарфор. Пью мелкими глотками. На короткое мгновение внутри меня разгорается огонь, но тут же гаснет. Я разбита. Целиком и полностью. Кто бы знал, насколько мне тошно! Но я надеюсь, что скоро всё изменится.

Стоит мне улечься поудобнее и накрыться одеялом, оставляя буквально один нос, как раздаётся тихий хлопок, словно распахнулось окно. К сожалению, такое тоже случается в этом доме. Рассохшиеся рамы не выдерживают порывов ветра, и, хотя я проклеила щели клейкой лентой, нет-нет, а окна периодически открываются, пугая меня до невозможности.

Снова поднимаюсь и изучаю комнатушки. Странно, все окна закрыты. Дохожу до входной двери и дёргаю ручку. Дверь поддаётся, в тёмный закуток коридора врывается сырой ветер, и я хлопаю дверью посильнее, запирая засов. Когда я выходила крайний раз? Не помню. Я часто упускаю эти временные условности. Сознательно. В моём новом мире нет времени. Пока нет.

Возвращаюсь к кровати, отмечая новый запах. Мне знакомый. Мои рецепторы остро реагируют на него. Словно в ступоре останавливаюсь и задерживаю дыхание. Пожалуйста, пусть это будет галлюцинация!

Усиленно прислушиваюсь, но вокруг меня абсолютная тишина. Лишь только оглушающий стук моего сердца в ушах. Рот наполняется металлическим привкусом страха. Ладони потеют. Вдоль позвоночника пробегает холодок. Волос касается лёгкое дуновение, вызывая мурашки, что сбегают по шее вниз и рассыпаются под фланелевой рубашкой. Я зажмуриваю глаза, чувствуя жар чужого тела за спиной.

— Попалась, — хрипло говорит Богдан, накрывая ладонями мои плечи. — Наконец я тебя нашёл.

Вырываюсь из его рук, не позволяя обнять, сжать, сковать своими удушающими объятиями, и резко разворачиваюсь к нему лицом, выставляя руку вперёд защитным жестом.

— Не подходи! — прошу тихо. Глупая! Разве ж его остановит!..

Богдан морщится, и я обращаю внимание на его внешность. Сюрприз: вместо привычного нахальства на лице озабоченное выражение, седина коснулась висков, на лбу пролегли глубокие борозды морщин. Он всё тот же уверенный в себе мужчина, но слегка побледневшая, постаревшая версия. Выглядит на троечку.

— Зачем ты приехал, Богдан?

— Я приехал, чтобы забрать тебя домой.

— Я никуда с тобой не поеду! — чеканю я каждое слово, отступая назад. — Ты должен уйти, Богдан. Всё кончено.

— Ты моя жена, Ася, и ты поедешь домой.

— Нет, я буду жить здесь, пока ты не оставишь меня в покое!

— Моя жена не будет жить, — он обводит брезгливым взглядом обветшалый интерьер, — в таких кошмарных условиях. Здесь тебе не место. Посмотри на себя — выглядишь ты болезненно. Я не собираюсь смотреть, как ты мучаешь себя из глупых детских протестов.

— Так разведись со мной, Богдан! — кричу в ответ. — И не мучайся!

В пару размашистых шагов мужчина достигает меня. Его чёрные глаза сверкают от еле сдерживаемого гнева, но он пока в силах удержать себя в руках.

— Я никогда тебя не отпущу, Ася. — говорит он глухо. От его проникновенного голоса веет замогильным холодом.

— У тебя нет другого выхода. Я не вернусь.

Он резко поднимает руку, и мне кажется, что он замахивается для удара. Я делаю шаг назад, упираясь лопатками в стену, сжимаюсь от страха, обвивая себя руками, но муж лишь запускает пятерню в волосы и с силой их оттягивает, словно желает избавиться от головной боли или наваждения.

Однако от его взгляда не скрывается ни ставший для меня привычным жест, ни натянутая на округлившемся животике рубашка, и он кривится. Так, будто ничего более мерзкого в своей жизни и не видывал.

— Убирайся. — говорю ему, поправляя рубашку. — Немедленно.

Богдан хватает меня за руку, сжимая до боли, и притягивает к себе.

— И когда ты собиралась мне рассказать?! Ведь не могла же ты всерьёз рассчитывать, что я не узнаю?!

— Словно тебя интересует, что со мной происходит! — выплёвываю ему в лицо. — Отпусти! Мне больно!

Он действительно отпускает меня. Но стоит так близко, что у меня нет возможности даже отодвинуться от его массивного, напряжённого тела.

— Какой срок? — раздражённо спрашивает у меня муж, и я с особым удовольствием отвечаю:

— Аборт делать уже поздно!

Как будто бы я ему позволила..! Знала ведь, что так и будет! Знала, потому и сбежала. А сейчас такое чувство, словно сердце сжали в кулак. Хочется заорать, чтобы заглушить боль от осознания, что ни я, ни наш ребёнок не нужны этому чёрствому мужлану.

Богдан вдруг устало прикрывает глаза, поджимает губы и выдыхает:

— Поехали домой, Ася. Мне нужно как можно скорее решить… — он резко обрывает себя на полуслове.

Решить — что? Проблему? Ошибку? Недоразумение? Что этот человек собирается сделать с моим ребёнком?

— Что ты собрался решать, Богдан? — тихо спрашиваю у него. — Я не позволю тебе или твоим продажным докторам и пальцем прикоснуться ко мне, не говоря уже о том, чтобы вы навредили моему ребёнку!

Он окидывает меня недобрым взглядом, от которого мороз пробегает по коже, и говорит:

— Никто и пальцем не тронет тебя, кукла. Собирайся, живо!

— Меня? Просто проглотишь окончание фразы?!

Он скрипит зубами, и я разочарованно вздыхаю. Ну как же можно ненавидеть собственное дитя?

— Хорошо. — отрывисто отвечает мужчина. — Никто не причинит вам вреда, а теперь поехали, Ася.

— Я тебе не верю! Мне нужны гарантии!

— Мне плевать, во что ты веришь! Когда ты уже поймёшь, что в этом грёбанном мире нет розовых пушистых единорогов и не всегда бывает так, как тебе хочется? Что всем нам очень часто приходится чем-то жертвовать, чтобы жить относительно спокойной жизнью, чтобы наши близкие жили относительно спокойной жизнью? Тебе пора перестать самой быть ребёнком, девочка моя. Особенно, если ты планируешь родить этого, — поджав коротко губы, муж смотрит горящим взглядом на мой живот, — ребёнка.

Почему-то мне кажется, что новость тревожит его не из-за собственного эгоизма. На одно короткое мгновение меня одолевает сомнение, но какие могут быть сомнения? Это же Богдан! Когда его интересовало что-то, помимо собственного удовольствия?!

— Убирайся! Я никуда с тобой не поеду. Лучше тут умру от холода, голода или пневмонии, но больше никогда не вернусь к тебе!

Глаза Богдана темнеют, лицо искажается от ярости. Я ожидаю любого проявления его безумства, но только не такой реакции. Мужчина делает несколько глубоких вдохов, резко выдыхает весь воздух и приходит в движение. Тянет меня в коридор, набрасывает мне на плечи пальто, ставит передо мной сапоги.

— Обувайся, и поедем. До машины так дойдёшь.

— Никуда я не поеду, — сердито топаю ногой, и он усмехается.

— Ну, как знаешь!

Подхватывает меня на руки, не реагируя на мои колотящие удары кулаками. Правильно, разве же можно до него достучаться? Разве удастся кому-нибудь пробиться через толстую кожу и стальные мускулы этого упрямого барана?!

— Отпусти! Как же мои вещи, Богдан? Ты никогда не думаешь обо мне, тебя абсолютно не заботит, чего хочу я! — он молча выносит меня в ночную прохладу, и я ахаю: — Немедленно вернись! У меня же там деньги… Телефон! Да много чего!

Под мои безостановочные крики и мольбы вернуть меня в дом мы достигаем автомобиля, и Богдан распахивает заднюю дверцу. Подозрительно бережно пропихивает меня в салон, пока я не опомнилась, хлопает дверцей у меня перед носом и блокирует извне. И даже включает обогрев. Так мило, я сейчас расплачусь!

А сам Богдан размашистыми шагами скрывается в доме и появляется минут через двадцать, по моим ощущениям, с моей дорожной сумкой. Устраиваясь за рулём, он ставит сумку на переднее сиденье и поворачивается ко мне, чтобы раздражённо бросить:

— Видишь? Я собрал твоё барахло. Теперь твоя душенька спокойна?

— Нет.

— Придётся успокоиться, — отрезает он. — Тебе же вредно нервничать.

Пока я пытаюсь придумать ответ, он заводит машину и лихо покидает мой гостеприимный двор. Я не хочу признавать поражение. Что же он за человек-то такой, что абсолютно не ставит меня ни во что? Ничего не меняется. Словно и не было этих бесконечных дней разлуки. Он будто и не переживал. Просто заявился, сказал, как будет, и увёз. Никаких тебе “я скучал” или хотя бы просто “я волновался за тебя”. Потому что не скучал и не волновался!

— Это когда-нибудь закончится, скажи, Богдан?

— Что именно?

— Наши нездоровые отношения! Я не могу, ты понимаешь? Просто не могу быть твоей женой. Ты душишь меня.

— Давай сейчас ты просто успокоишься, ладно? — он озабоченно смотрит на меня через зеркало. — Я серьёзно, Ася. Ты возвращаешься домой. Ко мне. Можешь дуться, обижаться, злиться, всё, что твоей душе будет угодно, только без ущерба для здоровья.

— Словно тебе не всё равно! — с обидой говорю ему. — Боже мой, Богдан, просто признайся, что мы тебе не нужны!

— Лучше помолчи, куколка. Я сейчас совсем не в том настроении, чтобы слушать твои истерики!

— Ты никогда со мной не говоришь! В этом и проблема, Богдан! Ты никогда со мной ни о чём не говоришь! Тебе наплевать на мои чувства, мысли, всю мою жизнь! Да что там, тебе даже на собственного ребёнка наплевать! А знаешь, что? Ты смотришь так, словно это случилось по моей вине, но нет, Богдан. Это сделал ты! И раз уж это произошло, я не дам тебе избавиться от него, понял? Это мой ребёнок, и в этот раз тебе придётся считаться с моим мнением!

Жду от него потоков красноречивости, пафоса и желчи, но он молчит. Мужчине снова удаётся удивить меня. Я смотрю в зеркало на хмуро сведённые брови, на глубокие борозды морщин на лбу, ожидая, когда он взорвётся и ударит в ответ побольнее. Но он просто молчит.

Когда мне надоедает ждать, я поудобнее откидываюсь на сиденье, складываю руки на животе и закрываю глаза. Всё. Выдохлась.

В дороге меня укачивает. Не знаю, сколько я нахожусь в беспамятстве, но будит меня тихий голос Богдана.

— Иезекииль Севастианович, пожалуйста, дело безотлагательное. Подъезжай в клинику. Сам. Нет, лично. Да, спасибо. Мы будем в течение получаса.

Он откидывает телефон на приборную панель и до побеления сжимает руку на руле. Я моментально подаюсь вперёд, касаясь его плеча.

— Ты обещал, Богдан! Ты обещал — никаких врачей! Останови машину, я никуда с тобой не поеду, ни в какую клинику!

— Успокойся, Ася. Ты слишком много нервничаешь. Расслабься, я не собираюсь убивать ни тебя, ни твоего ребёнка.

Моего?! Словно удар под дых эта фраза кажется мне неправильной, ужасно несправедливой. Да как же так можно?!

Слёзы накатывают на глаза, и мир расплывается. Мне обидно. Даже не знаю, сколько раз можно разочароваться в человеке, прежде чем перестанешь чувствовать боль этих разочарований?

Богдан паркуется у знакомого здания, огибает машину, открывает заднюю дверь и подзывает меня в свои объятия. Нужно бы из упрямства отказаться и пойти босиком, да только кому от этого будет проще, правильно? Вот мне и приходится позволить мужу подхватить меня на руки.

— Запахни пальто, — бросает он мне и идёт в сторону неприметного входа.

Мужчина с лёгкостью поднимается по лестнице и опускает меня только на кушетку в кабинете у врача.

— Здравствуйте, здравствуйте, — потирает тот руки. — С чем пожаловали? К чему такая срочность?

Я помалкиваю. Решаю ориентироваться по ситуации и внимательно вслушиваться в разговоры. Я же пойму, если против меня замыслят что-то подлое и гадкое, верно?

— Иезекииль, тут вот в чём дело, — тянет Богдан. Не выдержав, я распахиваю пальто, и старый гинеколог понимает всё без лишних слов.

— Радостная новость. Поздравляю, — говорит он мне, а сам обеспокоенно смотрит на моего супруга. — От меня чего требуется?

— Осмотри её. Мне не нравится её болезненный вид. Всё ли нормально с ней… с плодом? — я вижу, как непросто даётся ему даже такое определение.

Я молча иду за ширму и раздеваюсь.

— Почему раньше не сказал? Эх, Богдан…

— Ну чего теперь посыпать голову пеплом, ты мне скажи только, что всё в порядке, а дальше я разберусь сам.

— Ты должен…

— Дядя Изя, я всё решу. Не переживай, — мне чудится, что голос его смягчается. — Это даже не обсуждается.

Что это? Ответ на вопрос, который я не услышала? Какая-то константа?.. Вдруг там звучало что-то очень важное, а я пропустила мимо ушей по невнимательности?

Но все мысли разлетаются в разные стороны белыми мушками, когда доктор в сопровождении Богдана проходит сюда, за ширму.

Муж подаёт мне руку, помогая забраться на высокое кресло. Тяжело сглатывает, когда я развожу дрожащие ноги, располагая их на держателях. Его взгляд обжигает.

Врач поднимает мою рубашку, чтобы сперва ощупать живот, задавая бесконечное множество вопросов, и Богдан впервые смотрит туда, где скрывается наш малыш. Его нечитаемый взгляд прочёсывает каждый округлый сантиметр. Мужчина скован. Напряжён. От этого напряжения на его лбу выступают бисеринки пота, увлажняя линию роста волос. Кажется, он и не дышит вовсе.

Словно ему не всё равно!

Так легко поверить в его человечность, когда он так внимателен! Но тут же в моей голове вспыхивает мысль: а если он ждёт вовсе не положительных новостей? — и я сжимаюсь от боли. Я не могу передать словами, что чувствую, понимая, что он никогда не сможет полюбить своего ребёнка. Богдан слеп, глух и закрыт для эмоций. Глупо надеяться, что мне под силу это изменить!

— В целом, всё в порядке. — говорит доктор, и я отпускаю напряжения. Не хочу делать вид, что меня не беспокоил этот момент. Меня удивляет, что и Богдан, кажется, немного расслабляется. — Беременность соответствует сроку по дате последней менструации. Более детально нам покажет УЗИ, навскидку никаких проблем нет.

— Иезекииль, давай без предположений. Возьми сразу все необходимые анализы и просто скажи, что никаких чёртовых проблем нет и не предвидится! — вспыхивает Богдан.

— Сейчас мазок возьму, и сделаем УЗИ. Потом вызову лаборанта, кровь, мочу на анализы сдать придётся. И будем ждать до завтра результаты. Я уверен, всё хорошо.

По окончании осмотра Богдан так же, как и до этого, помогает мне спуститься с кресла. Теперь я занимаю место на другой кушетке, и муж становится за спиной пожилого акушера, который льёт на живот холодный гель и приставляет датчик. Внимательно всматривается в экран, делая замеры. Чуть хмурится, нервируя меня.

— Всё в порядке, доктор? — хрипло спрашиваю, не выдержав, и Богдан, бросив на меня быстрый взгляд, подходит ближе.

— Что там?

— Толщина плаценты мне не нравится. Истончается раньше нужного срока по нормам.

— Чем это опасно? — спрашиваю у него.

— Вплоть до преждевременных родов. Но я не думаю, что возникнут проблемы. Посмотрим в динамике, возможно, это просто особенность организма. Пока лучше соблюдать половой покой и максимально спокойный режим, хорошее питание, отсутствие стрессов.

Поднимаю взгляд на мужа. Тот всматривается в небольшой экранчик, но перехватывает мой взгляд.

— Покажи ей, — просит тихо врача. Старик усмехается себе под нос и поворачивает экран в мою сторону.

— Видно? — спрашивает участливо Богдан.

Я лишь коротко киваю. Слёзы наполняют глаза. Вот она — моя бусинка. Копошится. Шевелит ручками и ножками. Я внимательно осматриваю кроху, покуда это возможно.

Доктор обводит курсором глазки, носик, крошечные ушки, каждый пальчик, а я, затаив дыхание, с жадностью губки впитываю это мгновение. Я чувствую на себе взгляд Богдана, но не хочу снова разочаровываться, поэтому не решаюсь посмотреть в его сторону. Удерживаю взгляд на небольшом экране, запоминаю всё, что говорит мне гинеколог.

— Пол знать хотите? — спрашивает он.

Я не успеваю ничего ответить, опережает Богдан:

— Конечно.

— У вас тут однозначно мальчик. Хороший, крепенький пацан.

Мельком смотрю на мужа, отмечая его нездоровую бледность и горящий взгляд, и перевожу глаза обратно к мониторчику.

— Сейчас подключим звук, я послушаю частоту сердцебиения, — предупреждает врач, и маленькое помещение наполняется громким стуком.

Я закрываю глаза, прислушиваясь к дивным звукам волшебства, что происходит внутри меня.

— Это нормально, что сердце бьётся так часто? — спрашивает Богдан.

— Абсолютно нормально, — отвечает ему врач. — Не о чем переживать, Богдан. С ребёнком всё в порядке. Нормальная здоровая беременность.

— Рад слышать, — сухо бросает Богдан.

А тон-то какой! Я прямо так и чувствую его радость! Счастливый будущий отец, не иначе.

— Одевайтесь, Ася. Сейчас подойдёт медсестра для сбора анализов.

Врач уходит, а Богдан, напротив, приближается. Протягивает салфетку, но неожиданно сам опускается на корточки и помогает мне убрать излишки геля.

Его лицо так близко ко мне, что я вижу, как трепещут его ресницы, отбрасывая смазанные тени по скулам. Мужчина аккуратно протирает салфеткой живот, не касаясь пальцами голой кожи. Словно брезгует. Я поджимаю губы и останавливаю рукой его руку.

— Достаточно, Богдан. Спасибо.

Он отстраняется, резко поднимаясь, безразличным взглядом смотрит, как я поправляю рубашку и натягиваю трусики, надеваю штаны. Стоит рядом, пока медсестра берёт кровь из вены и из пальца. Идёт неслышной тенью за мной в туалет и дожидается за дверью. Одним словом, ведёт себя так, будто не доверяет, думает, что я снова сбегу. А я сбегу?

Наконец этот суматошный вечер, а точнее, раннее утро подходит к логическому завершению, и мы держим путь в сторону дома.

Богдан заносит меня в коридор и зажигает свет. На шум спускается Рашида Давыдовна.

— Явилась? — презрительно приветствует меня.

— Я тоже очень рада новой встрече. Не хвораете? — в тон ей отвечаю и спрашиваю у Богдана: — Могу я уже просто пойти спать?

— Конечно, ступай в спальню. — кивает муж. — Распорядиться, чтобы тебе подали еду? Чай? Что-нибудь другое? Есть особые пожелания?

— Я слишком устала, — отмахиваюсь я, но живот громко урчит, оповещая всех присутствующих, что на самом деле я голодна.

— Давай я сам тебе приготовлю, ладно? — тихо говорит Богдан. — Иезекииль сказал, что ты должна хорошо питаться. — и, замечая, что я хочу возразить, добавляет: — Не для себя, Ася. Ты должна думать о сыне.

Я хочу согласиться и даже открываю рот, чтобы поблагодарить его, но на меня налетает Рашида. Женщина залепляет мне звонкую пощёчину и кричит:

— Дрянь! Какая же ты дрянь! Мелкая гадина…

Богдан мгновенно приходит в движение и грубо отталкивает сестру от меня, прикрывая своей спиной.

— Не смей трогать мою жену! Никогда, Рашида, ты меня поняла?

— Ты сошёл с ума, брат! Ты хоть представляешь, что натворил?! Если Хасан…

— Закрой свой рот! — перебивает её Богдан. Ко мне обращается мягко, почти ласково: — Куколка, ступай в спальню. Я принесу тебе чай и придумаю, что перекусить…

— А я считаю, что эта дрянь должна знать…

— Рашида, закрой рот! — кричит Богдан, подталкивая меня в сторону лестницы. — Мне плевать, что ты считаешь!

Я поднимаюсь по ступенькам и сворачиваю в сторону своей комнаты, но меня ждёт сюрприз. Дверь заперта. Может, Богдан имел в виду свою спальню?

Иду прямиком туда. Не хочу разбираться с его тараканами. Сейчас я просто хочу спать. И есть. Наверно. Я слишком устала, чтобы разбираться в требованиях собственного организма.

Даже не включаю свет, на ощупь пробираясь к кровати, откидываю край одеяла, снимаю штаны и рубашку и ложусь в одной тонкой футболке и трусах. Стоит только голове утонуть в подушке, а телу начать согреваться, как глаза слипаются, и я проваливаюсь в сон.

Не знаю, как долго мне удаётся поспать, прежде чем приходит Богдан и будит меня. В полудрёме глотаю чай и кашу, практически не чувствуя вкуса. Блуждаю рассеянным взглядом по комнате, которая за время моего отсутствия изменилась, но мозг отказывается фиксировать эти изменения; прячу взгляд в тарелке, когда Богдан скидывает вещи в бельевую корзину у шкафа.

Мужчина подхватывает поднос с опустевшей тарелкой и отставляет в сторону. И ложится со мной. Как ни в чём не бывало!

— Спокойной ночи, куколка, — шепчет он в мои волосы.

Я молчу. Не могу выдавить ни звука. Все слова застряли в горле огромным комом, который тает и поднимается выше, выливаясь обжигающими потоками слёз.

Потому что его тяжёлая ладонь накрывает мой живот, грубые пальцы бережно оглаживают кожу, порхая почти невесомо, словно он ласкает нашего сына.