31. Богдан

От леденящей воды, мгновенно охватившей меня, разбитое лицо и руки начинает нещадно щипать, и я прихожу в себя. Меня мутит. То ли виной отбитая голова, то ли металлический привкус крови во рту, то ли повреждённые внутренности, но мне еле удаётся перебороть рвотные позывы и отдышаться.

Хотя здесь, возле берега, под защитой сухостоя камыша и осота, и мелко, но удерживать на весу голову мне даётся непросто. Дыхалка работает с перебоями, и остаётся лишь надеяться, что лёгкие не повреждены переломанными рёбрами, иначе шансы выбраться отсюда, а главное, спасти Асю, практически нулевые.

Я раздосадованно сплёвываю скопившуюся во рту кровь. Это ж надо было так по-идиотски подставиться! А всё из-за излишней спешки! Не зря же говорят: поспешишь — людей насмешишь.

А план был хорош! Всего-то и надо было скрутить одного хасановского придурка, забрать оружие да перебить их всех. Уж не гвардия их здесь собрана. И как я не заметил второго?.. Разве что мыслями был совсем не в лесу. На другом берегу. С Асей.

Тяжёлые испытания выпали сегодня вечером на мою беременную жену, и я переживаю за их сохранность. И сейчас, подыхая в ледяной реке, переживаю. И переживания эти мотивируют жить. Сдохнуть можно и позже, когда Ася будет в безопасности.

— Смотри-ка! — присвистывает голос одного из придурков. — Там лодка, что ли?

— Вот чёрт! Улизнула девка! — сыпет проклятиями другой голос. — Самсон, Лютый и Ратмир, давайте на тачку и дуйте на перехват. Шалтай и Дьякон — вплавь, а мы с Наилем прогуляемся вдоль берега, мало ли, Тагоев решил обвести нас вокруг пальца этим фокусом!

Надеюсь, Ася ушла уже довольно далеко, ведь поблизости раздаётся плеск воды, и я начинаю медленное движение в сторону противоположного берега, рассчитывая скрыть собственную активность за звуками гребли бойцов Хасана.

Тело немеет, и я не чувствую пальцев, но ещё никогда во мне не было столько стремления выжить и жить. Мне бы только вытянуть из этого кошмара свою куколку, нашего сына… Только бы они были в порядке!

Сокрытый нависшими над водой зарослями ивняка, я с трудом выползаю на берег. Меня колотит от холода. Или внутреннего кровотечения. Но нет силы, способной меня остановить. Пока не сдохну, буду продолжать попытки спасти свою семью.

Цепляясь за ветки, чувствуя раздирающую боль под рёбрами, мне удаётся всё же подняться на ноги, и, прихрамывая на левую ногу, я ныряю в лес. От дерева до дерева, превозмогая боль во всём теле, я карабкаюсь на крутой косогор. Мне кажется, что проходит уже целая вечность, когда я наконец достигаю его вершины. Останавливаюсь на границе леса, чтобы перевести дыхание, и осматриваюсь по сторонам.

Я не вижу Асю, но прекрасно слышу их, рыскающих по лесу. Надеюсь, она уже выбралась. Надеюсь, она уже в ближайшем доме. Добралась до телефона, вызвала подмогу.

Неожиданное движение метрах в пятистах заставляет меня напрячься. Куколка. Выныривает из лесу, бежит по направлению к дому. Хочется окликнуть девушку, но я перебарываю это желание. Ни к чему привлекать к ней лишнее внимание. Пока изуверы бродят среди деревьев, она в безопасности.

Но стоит ей достигнуть края ближнего к лесу участка и броситься вдоль забора в поисках калитки, как издали, со стороны трассы, разрастаясь по мере приближения, несётся свет фар.

Я срываюсь с места, не заботясь о шуме и собственном весьма плачевном состоянии, и бегу в стороны своей жены, но наши силы неравны. Пока я добегаю до забора, она уже скрывается за его углом. Решая срезать путь, я перемахиваю через частокол, неудачно приземляясь. Нога с хрустом подгибается, и я валюсь на бок. Чёрная пелена накатывает с приступом тошноты, я жадно хапаю ртом воздух и, едва придя в себя, тут же поднимаюсь и продолжаю бежать, не разбирая дороги, прямо по чужому огороду. Оббегаю дом, достигаю калитки, распахивая её с ноги и вылетаю на дорогу, чтобы успеть увидеть, как упирающуюся и визжащую Асю грубо заталкивают в автомобиль. Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Времени на раздумья особо нет. Я осматриваю цепким взглядом улицу и вижу за перекошенным сараем торчащий зад классики советского автопрома. Что ж, это лучше, чем ничего, если, конечно, на ходу.

Я ковыляю до колымаги, вскрываю без особых проблем, с трудом завожу. Лишь бы бензина хватило! Вдавливаю педаль газа в пол, поднимая в воздух пыль на дороге. Кажется, я вижу в зеркале дальнего вида отражение хозяина машины, но мне плевать. Лишь бы только догнать и забрать свою куколку!

Эта банка на колёсах не сравнится с седаном одной из последних моделей немецкого автопрома, в которой от меня увозят Асю. Но я просто не имею права сдаться.

Наращиваю скорость в меру возможностей тачки, выплёвывая ругательства себе под нос. Давно я не ездил на таких! Сотрясаясь на ухабах, я чувствую головокружение, но это всё мелочи. Я точно знаю, что будет хуже: упустить их.

Впереди меня блёкнут габаритные огни, и я понимаю, что они выехали на трассу. Там шансов догнать их будет ничтожно мало. Но я выжимаю максимум из винтажной машины.

Начинает накрапывать дождь. Скорее всего, если бы не повышенное внимание, я бы пропустил в полутьме этот съезд. И, конечно, не сразу бы обнаружил, что преследуемая мной машина слетела с трассы. Но сегодня, сейчас, все мои чувства работают на износ.

Предчувствие заставляет меня сбросить скорость перед крутым поворотом, а взгляд цепляется в вечерних сумерках за что-то инородное на фоне вечернего пейзажа.

На примятой, пожухлой от дождей и заморозков траве перевёрнутая колёсами вверх лежит покорёженная груда металла. То, что осталось от иномарки последней модели.

Я бью по тормозам, резко сворачивая в сторону обочины. Выбегаю из тачки. Внимательно осматриваюсь.

Я сразу нахожу её. Лежащая навзничь в своём красном платье, в распахнутом пальто, с неестественно вывернутыми ногами… Бросаюсь к телу своей жены и падаю на колени.

Кажется, я переживаю всё снова. И снова. И снова. Но нет боли, сильнее той, что я испытываю сейчас. Не было. Не существовало.

Обезумев от горя, я отрываю Асю от земли и яростно прижимаю к себе. Побелевшее осунувшееся лицо выглядит усталым, измождённым. Руки безвольно свисают вниз. Мне кажется, я слышу нечеловеческий крик. Он врезается в уши, ранит, причиняет боль.

Не сразу я понимаю, что кричу сам. Как дикое раненное животное. Как подстреленный самец. Я переживаю долбанный катарсис, и всё, чего я отчаянно желаю, это просто сдохнуть рядом с ней. Желательно, прямо сейчас.

Не знаю, сколько проходит времени, но я промок насквозь. Как и её одежда. Не хочу принимать такую судьбу. Отказываюсь. Разве смогу я жить дальше, зная, что потерял?

И когда самое невозможное и самое желанное кажется уже совершенно несбыточным, с губ Аси слетает какой-то звук.

Я прислушиваюсь, боясь ошибиться.

Но звук слетает снова:

— Бог-дан…

Боясь поверить в реальность происходящего, боясь, что это всего лишь мираж, что я вконец свихнулся, не выдержав этой потери, я медленно отстраняюсь от Аси и приглядываюсь к ней.

Тонкие веки дрожат, и с огромным трудом моей жене удаётся их разлепить. Чёртов шоколад тает, просачиваясь сквозь пальцы. Ася болезненно морщится, беззвучно открывает рот. Концентрируя взгляд на её губах, читаю: «Как ты?»

Как я? Да кого вообще это интересует?!

Но я успокаиваю её:

— Теперь, когда я нашёл тебя, всё в порядке.

— Я… — с трудом шепчет Ася. — так… боялась… Богдан…

— Знаю, куколка. — торопливо перебиваю. Нужно сберечь её силы. Не надо ей болтать. — Всё позади, больше тебя никто не обидит.

— За… тебя… боялась… Богдан…

Моё сердце сжимается от полноты чувств. Ася смотрит с любовью, с чёртовой нежностью, словно не она вылетела из тачки в результате ДТП, словно не я виновник всех её бед..! С трудом справляюсь с оглушающими эмоциями и перевожу тему:

— Мне нужно осмотреть тебя. Помощи ждать неоткуда, вероятно, придётся самим добираться до больницы, и мне просто необходимо понять, как не навредить тебе ещё больше, куколка.

Она дважды смыкает веки, как бы говоря мне «да». Боясь дотронуться, сломать, причинить боль, я медленно ощупываю руки. Ася слабо сжимает пальцами мои, и я выдыхаю спокойнее.

Я уже знаю, что она разбила голову на затылке — мой рукав пропитан кровью. За то время, что я сжимал Асю в руках, её голова покоилась именно в том месте. Очевидно, она ушиблась во время аварии. Или рассекла кожу, когда вылетела через разбитое переднее стекло.

Коротко осматриваю шею на предмет неясных искривлений, но ничего такого нет. Руки работают, — безустанно повторяю себе, чтобы не обезуметь от дикого страха.

С осторожностью устраиваю её на земле и выпрямляю, ощупывая, ноги. Открытых переломов нет, как нет и отёчности, и это воодушевляет меня.

— Куколка, ты чувствуешь свои ноги? — вырывается со свистом.

— Мне больно. — Она прикрывает глаза, прислушиваясь. — Всё тело.

— Знаю, малышка. Но спрашиваю не об этом. Ты можешь пошевелить ногами?

Ася снова морщится. Хоть и с видимым усилием, но она вращает ступнями, и слёзы облегчения срываются из моих глаз.

Остался один немаловажный момент.

Я аккуратно накрываю ладонью живот девушки и запускаю руку под платье. Ася сжимается от страха, когда понимает, что я делаю и зачем.

— Ты думаешь, он в порядке? — спрашивает она. Её голос крепнет с каждой секундой адского пребывания здесь, и это не может не воодушевлять меня.

— Я надеюсь, Ася. — говорю максимально прямо. Нет никаких гарантий, и врать я ей не хочу. — Кровотечения нет. Наверное, это хороший знак.

Она сосредоточенно прислушивается к себе, но всё равно кивает.

— Сейчас я подниму тебя. Вероятно, будет очень больно, ты сильно ушиблась, могла отбить что-то при падении, но нам нужно в больницу. Чем скорее, тем лучше.

Она снова кивает. Смотрит с опасением, но другого выхода нет.

Мой телефон остался в машине у усадьбы Хасана, где сумочка Аси, мне неведомо, и последнее, чего мне хочется, это искать телефоны в дымящейся и искрящейся разбитой тачке метрах в пяти от нас.

Сцепив зубы в попытке погасить вспышку режущей боли внутри, я бережно отрываю Асю от земли и на подкашивающихся ногах несу к брошенной машине. Осторожно устраиваю на заднем сиденье, стараюсь хоть как-то зафиксировать её тело, подсовывая под девушку своё пальто и завязывая в плотный узел вокруг подголовника рукава, чтобы не слетела в пространство между сиденьями.

Дорога до ближайшей больницы изнурительна и бесконечна. Я вынужден притормаживать себя, сбрасывая скорость, когда мне просто необходимо как можно скорее передать Асю в руки медиков.

Лишь в приёмном покое, коротко обрисовав ситуацию, когда Асю увозят на осмотр, а я делаю звонок домой, с облегчением обрушиваюсь на кушетку. Напротив меня зеркало в пол. От нечего делать я осматриваю своё отражение.

Дико усталый и потрёпанный вид. Дорогой костюм, местами изорванный в клочья, покрыт сырой грязью, кровью — моей и Асиной. Лицо в синяках и ссадинах, разбитая губа, рассечённая бровь.

Теперь, когда действие адреналина подходит к концу, я снова чувствую тяжесть в подреберье, отбитые внутренности начинают ныть, вкус крови во рту вызывает тошнотворное головокружение.

— Мужчина, — обращается ко мне медсестра. — Пока полиция в пути, давайте мы вас тоже осмотрим.

Я лишь безразлично киваю. В ожидании новостей о состоянии Аси и ребёнка мне всё равно, где коротать время.

В смотровой меня просят раздеться, и я скидываю грязные вещи в стороне. Безропотно позволяю обработать все ссадины и ушибы, соглашаюсь на рентген, даю наложить пару швов на иссечённую бровь. Две трещины в ребре и один перелом. Ушиб лёгких и селезёнки. Легко отделался. Даже слишком. Словно кто-то свыше сегодня решил похлопотать за меня.

И я надеюсь, он не оставил без внимания моих Асю и сына.

К тому времени, как надо мной перестают колдовать доктора и мои рёбра жёстко стянуты повязкой, в больничке появляются Рашида с Алимом.

Я надеваю чистые шмотки, сестра помогает мне там, где я не справляюсь самостоятельно. Она не перестаёт кудахтать, вызывая во мне вспышки злости и нестерпимую головную боль, и я прошу у врача что-нибудь из обезболивающего.

— Тебе нужно лечь на обследование, — увивается за мной по пятам до самого сестринского поста Рашида. — Ты выглядишь отвратительно, ещё и наверняка схлопотал воспаление лёгких или ещё чего похуже.

Смотрю на неё как на идиотку.

— Рашида, ты в своём уме? Ты реально считаешь, что мне есть дело хоть до чего-то, пока я не знаю, в порядке ли Ася и наш сын?

Она поджимает губы, и новая волна ярости затапливает меня с головой.

— Кстати, сестра! Ничего не хочешь мне рассказать?

— На что ты намекаешь? — осекается она.

— Намекаю? — недобрая усмешка слетает с моих губ. — Да я тебе прямым текстом говорю: ты меня подставила?

Неподдельная обида вспыхивает у неё в глазах, и сестра поджимает губы. А я возвращаюсь в глубинах памяти в день, когда решилась моя судьба.

2002 год.

Я забредаю в ближайший к дому Агриппины магазин, беру первую попавшуюся бутылку огненного пойла и жадно хлебаю.

Хочется разогнаться на всю мощь и влететь в бетон. Чтобы даже мокрого места не осталось. Но, словно назло, я доезжаю до дома в целости и сохранности. Словно кто-то свыше решил, что я должен жить. Это ради какой такой высшей цели? Ради чего?

Моя жизнь — череда сплошных разочарований. А теперь ещё и это. Зачем влез? Ну подумаешь, одним младенцем на Земле стало бы меньше!

Нет, не подумаешь, — проносится навязчиво в мыслях, и я готов начать биться головой о стену, лишь бы забыть эту невесомость в руках, стук крохотного сердца. Чёрт его знает, как я должен справиться, если девчонка станет копией отца. А если матери?

Эта мысль вызывает во мне ещё большее отвращение. Как можно ненавидеть кого-то столь же прекрасного? Как мне удержаться за эту ненависть? Как мне выстоять и сдержать обещание? Мерзкое — данное Хасану, вынужденное — данное Маше Мироновой.

Я вхожу в дом и всё-таки не выдерживаю. Бьюсь лбом о стену и тут же оседаю на пол. Маши больше нет. Есть только грёбанная ошибка, зачатая семенем ублюдка. Чёртово недоразумение, размером с кабачок.

Ася. Я пытаюсь найти в себе былое отвращение, ненависть, злость, что бушевали несколько месяцев до сегодняшнего дня, но снова и снова вспоминаю лишь внимательный взгляд глазок-пуговок, крепкую хватку малюсеньких пальцев, частые удары сердца, которое однозначно должно биться. И я просто обязан её защитить.

Ни одна живая душа не должна знать, что ненависть к этому ребёнку умерла вместе с Машей. Что я собираюсь, чего бы мне это ни стоило, сдержать данное ей слово. Пусть ценой собственной жизни, но Ася будет жить.

Я выполню всё, что потребуется, чтобы её оставили в покое. Поступлюсь принципами, отыграю навязанную мне роль, если того будут требовать обстоятельства.

Когда девчонка вырастет, я поставлю чёртов штамп и подарю ей лучшую жизнь.

— Богдан, что ты делаешь? — Рашида бросается ко мне в темноте коридора. — Ты что, плачешь? Ты что, пьян?

— Сегодня умерла Маша Миронова, — сообщаю ей. — Но она припасла мне прощальный подарок.

— Ох, Аллах, Аллах! Что ты несёшь, брат?

— Она оставила мне свою дочь, — я смеюсь в голос. — И однажды она станет моей женой.

— Ты спятил? — обиженно спрашивает сестра, помогая мне подняться. — Тебе лучше проспаться и выкинуть эту дурь из головы.

Она укладывает меня в гостевой спальне на первом этаже, и я устало закрываю глаза. Кажется, мне снится Маша.

Она убегает по полю, а я догоняю её. Мы падаем в высокую траву — пшеница только начинает колоситься, и Маша, жмурясь от солнечного света, смеётся и целует меня.

Пухлые губки на вкус словно сахарная вата. Я запускаю пальцы в светлые локоны, гладкие и шелковистые, провожу костяшками по алебастровой коже, и Маше становится не до смеха.

Она удивлённо распахивает глаза, и я отстраняюсь от неожиданности. Вместо светлых песчаных глаз на меня смотрят глаза цвета шоколада. Приторно-молочного.

— Ты полюбишь меня, Богдан. — серьёзно говорит знакомая незнакомка. — И тебе понравится.

Я просыпаюсь в холодном поту. Виски ломит от похмелья, приходится брести до аптечки. Я растворяю в высоком стакане шипучий аспирин, делаю первый глоток, когда в кухне появляется Рашида.

— Доброе утро, — хмуро говорит она.

— Издеваешься?

— Это ты, Богдан, издеваешься! — повышает она голос. — Я всё голову ломала, что за ересь ты вчера нёс, с утра не выдержала, позвонила Хасанову…

— Рашида, — предупреждающе шиплю я сквозь стиснутые зубы. — Не нарывайся.

— Почему, Богдан? — с обидой спрашивает сестра. — Почему ты сунулся в это? Какое тебе дело до Дубравинского отродья? Зачем ты взял на себя ответственность за эту сиротку?

Только из-за похмелья и жуткой головной боли я несдержанно выплёвываю в ответ:

— Потому что девочка ни в чём не виновата! Она не виновата, что поперёк горла встала у больших дяденек, которые всё никак не нажрутся своими кровавыми деньгами. Не виновата, что наш ублюдок-отец сотворил это с её матерью. Ну ты же не дура, Рашида. Ты умная, образованная женщина. Что мне было делать?

— Оставить всё, как есть. — тихо говорит она. — Её отец убил моего сына…

— Чушь! — взрываюсь я. — Это происки чёртового Хасана, и нам обоим это известно, а ты, чуть что, спешишь лебезить перед этим маразматиком!

Рашида вздрагивает, как от удара, но мне уже всё равно. Поэтому я продолжаю:

— Я расскажу тебе, как было дело. Пока я был в армии, наш папаша заключил сделку с Дубравиным и вернул ему отобранную ранее часть бизнеса, чем прогневал Хасана. Но честно воевать этот жирный урод никогда не любил, поэтому выжидал, как выгодней разыграть карты. Дубравин изнасиловал мою невесту, и она от него понесла. Её запугали, чтобы она вышла за моего долбанного дружка. Меня же ждала Гузель. Да только вот незадача: жёнушка досталась мне подпорченной. Серёга и тут поспел. А после аварии, когда у меня отказали тормоза, уверен, не случайно, и я предъявил Габбасу за паршивый расклад, всё веселье и началось. Хасан не смог простить Дубравину, который пытался избавиться сразу от трёх ненужных людей, того, что Гузель стала бездетной инвалидкой, но он нуждался в крючке на меня. На всякий случай. Тогда случилось нападение, и чёртов придурок сделал всё, чтобы я занял место отца. И чтобы винил во всём Дубравина. Но только я знаю, что это Хасан уничтожил нашу семью. И ты знай, Рашида. Но этого ему оказалось мало. Не вовремя Серёга озаботился завещанием. Только отписал всё наследнику новорожденной дочери, как Габбас поспешил избавиться от всей семейки. Если бы я позволил, он бы и девку погубил. И тогда, за неимением прямых наследников, грёбанный кусок бизнеса перешёл бы на полном основании к Самойлову, ближайшему кровному родственнику Дубравина.

— В этом всё дело? В куске бизнеса? Поэтому ты спас ребёнка? — в неверии спрашивает сестра.

— Что?! — я закатываю глаза от нелепости её предположения. — Да пусть подавятся!

— Тогда я не понимаю… Ты так долго ненавидел это дитя, так мечтал, чтобы она не существовала…

— Это не равно убийству! — повышаю я голос. — Если бы её не было! Но она родилась! Она живая! И она должна жить!

— Но не ценой твоей свободы, не ценой твоей жизни!

— Да плевать, какой ценой. Если придётся, я выполню все условия, чего бы не пожелал больной ублюдок. А может, это будет и вовсе ни к чему, и мы просто забудем про эту сиротку, словно её никогда и не было.

— Что ты задумал, Богдан? — со страхом спрашивает Рашида.

— У меня есть план. Хреновый, но ты меня знаешь. У меня только один вопрос: ты со мной или против меня?

— Я никогда не стану действовать против своего брата, — цокает она. — Что бы ты не решил, я всегда рядом.

Наши дни.

— Странно, что ты вечно ждёшь от меня предательства, Богдан. Я всегда была рядом. Каждый твой взлёт, каждое падение, каждую глупость мы прожили вместе. Когда ты очистил бизнес от влияния Хасана, когда угодил за это в тюрьму, когда тебя едва не прибили, когда Хасан повесил на тебя долги отца… Всегда. Пусть мне и не нравилось то, что происходит между тобой и этой девкой, я просто боялась, что ты угодишь в историю похуже! Неужели ты думаешь, что я бы пошла к нему и рассказала, что ты нарушил данное слово?! Примерно два-три часа назад мне позвонил Иезекииль Севастьянович. Он пришёл в себя в больнице и просил срочно разыскать тебя. Его пытали люди Самойлова. Он рассказал о положении Аси, пытался вас предупредить, но было уже поздно. Мне жаль, что тебе пришлось такое пережить, Богдан. Очень жаль. Чего бы я не испытывала к Асе, но ваш сын… это точно моя семья. Я молюсь, чтобы с ними было всё в порядке.

Я не успеваю ответить.

— Тихонов Богдан Давыдович? — подходит ко мне мужчина в штатском. — Я хотел бы побеседовать с вами.

Бросаю взгляд на сестру, и она понимает всё без слов.

— Я буду здесь, рядом с твоей женой, — обещает она, и я иду за следователем.

Мы скрываемся в одном из врачебных кабинетов, и я раз за разом рассказываю обо всём, что произошло сегодня вечером и во всей моей жизни.

Мне кажется, что проходит несколько часов, хотя мы укладываемся в жалкие сорок минут. Я подписываю протокол и подписку о невыезде, обещаю явиться по первому звонку, и он оставляет меня в покое. Сегодня явно мой день. Я просто долбанный везунчик. Остаётся надеяться, что вести мне будет до самого конца.

Подходя к палате, возле которой стоит Алим, я невольно прислушиваюсь к тихому разговору за неплотно прикрытыми дверями.

— Вы должны сказать мне, что с Богданом Давыдовичем! — требует моя маленькая жена.

Рашида спокойно отвечает:

— С ним беседует полицейский. Не волнуйся только, он выкрутится.

— Почему вы так в этом уверены?

— Потому что я знаю своего брата. Он никогда не оставит свою любимую женщину.

Ася замолкает. Либо я просто не слышу вопроса, потому что Рашида коротко усмехается.

— Богдан любит тебя. Никогда не сомневайся в его чувствах. А то, что ты слышала про мать… Это давно в прошлом. И он никогда не смотрел на неё так, как смотрит на тебя. Возможно, он когда-то был влюблён в Машу, но сейчас он любит тебя. Всё будет хорошо, вот увидишь.

Больше я не способен тянуть ни секунды неведения. Открываю дверь палаты, и мне хочется взвыть от боли: Ася, такая бледная и больная, вся увита трубочками и проводами. На её животе устроена какая-то коробочка, и я озадаченно смотрю на девушку, не зная, каких новостей ожидать.

— Богдан! — слабо улыбается Ася, и я медленно подхожу ближе. — Как ты?

Как я? Она издевается? Бросаю быстрый взгляд на сестру, и она усмехается, закатывая глаза.

— Я-то в порядке, куколка, — быстро проговариваю, взяв жену за руку. — Как ты?

Ася сжимает мои пальцы:

— Всё в порядке, Богдан. Не волнуйся, с ним всё в порядке. Мне придётся провести на сохранении очень-очень-очень много дней, но с нашим мальчиком всё будет хорошо, я тебе обещаю.

Она начинает тихо плакать. Рашида незаметно покидает палату, оставляя нас одних, и я занимаю освободившийся стул, устраиваясь рядом с Асей.

— Это самая лучшая новость, куколка. — выдыхаю я.

Аккуратно глажу её лицо кончиками пальцев. Алебастровая кожа нежна как лепестки роз. Я стираю её слёзы, поправляю волосы. Нежно целую искусанные губы.

— Я люблю тебя, куколка. Я люблю тебя, Ася. Знай это. Я тебя бесконечно люблю.