Глава 2

Давид

– Давид, послушай меня внимательно.

Я вырулил из-за контейнеров, чуть не угодив под погрузчик. Крепко выругался, к счастью, успев прижать микрофон к груди, чтобы лишний раз не шокировать мать.

– Я тебя слушаю, мам.

– Нет, не слушаешь.

Я хмыкнул и перепрыгнул через толстый мокрый канат, растянутый поперек причала. Под подошвой хлюпнула вода. Заставляя меня поежиться, дунул ветер. Я внимательно осмотрелся. Странно. Прожив здесь едва ли не всю свою сознательную жизнь, я почти не видел моря таким. Из панорамных окон моей квартиры оно выглядело совсем иначе. Да даже с отцовской яхты – и то совсем не так.

– Ты не обязан этого делать. Не знаю, чем думал Герман, отправив тебя в эту бессмысленную ссылку!

– Ну как же? Отец верит, что тяжелый труд сделает из меня, наконец, человека.

Мама зло фыркнула.

– Я ему уже рассказала, куда он может пойти со своим мнением!

Ну, вот… Еще не хватало, чтобы родители из-за меня ссорились.

– Перестань, мам. Меня не на Колыму отправляют.

– Хуже, Давид! Как ты не поймешь?!

Я усмехнулся.

Впереди уже маячила «Северянка» – старое научное судно, прошедшее недавно капитальный ремонт за счет нашей семьи. Отец поддерживал науку и любил повторять, что большие деньги – это не только про власть, но и про бессмертие. В детстве я думал, что это просто очередная пафосная хрень, которую любят повторять взрослые. Потом вырос и понял – нет. Они действительно в это верят. Всем этим людям – владельцам заводов и пароходов – в какой-то момент становится тесно внутри обычной человеческой жизни. Сами по себе деньги перестают быть ценностью. Ну правда. Какой от них толк, если у тебя уже есть: дома, самолеты, яхты, женщины, рестораны, часы стоимостью с чью-то жизнь?

Закономерно встает вопрос: что дальше?

А дальше ты принимаешься скупать не вещи, а возможность остаться в истории. Кто-то для этого строит музеи. Кто-то дает деньги на кино. Кто-то лезет в политику. Кто-то берется поднимать спорт. А кто-то – как мой отец – начинает вваливать бабло в реальную науку. Хотя еще лет двадцать назад максимум его научных интересов сводился к тому, как дешевле заморозить выловленный минтай.

Это уже потом были учреждены гранты. Организованы экспедиции и совместные программы с университетами. Я почти уверен, что это как-то связано с возрастом. Когда организм начинает ненавязчиво намекать, что ты вообще-то смертен, кажется важным оставить после себя что-то еще, кроме счета в банке и могильной плиты.

– Вообще не пойму, на кой черт ты согласился! – разозлилась мать.

– Ну, а что, мне надо было с ним спорить? – вздохнул я.

– А разве вы знаете о существовании других форм общения?

– Нет, это база, – рассмеялся я. – Надоело – жуть. Хоть в море от этого отдохну.

Мать тяжело вздохнула. Мимо прогрохотала тележка с какими-то железками. Один из грузчиков заорал другому:

– Куда ты, бл*дь, катишь?!

Второй послал его на х*р.

Идиллия.

– Развестись, что ли? – задумчиво протянула мать, возвращая меня в реальность.

– Эй!

– Надоело!

Нет, как раз это я мог понять. Мать слишком долго пыталась удержать нашу семью в равновесии. Когда она появилась в жизни отца, Иван уже был. Маленький пацан, потерявший мать. Отец в него вцепился намертво – будто боялся, что если хоть на секунду отпустит, то предаст память первой жены.

Поэтому Ваня всегда был особенным. Лучший. Старший. Главный.

И хоть отец никогда не произносил этого вслух – все и так всё понимали.

Мать понимала тоже.

Наверное, именно поэтому она всю жизнь старалась быть с Иваном осторожнее, мягче, внимательнее. Чтобы он никогда не почувствовал себя лишним в новой семье отца.

Только проблема была в том, что идеальных наследников не выращивают без последствий. Ивану нужно было как-то оправдывать родительские ожидания. Он пахал как проклятый. С детства. Лучшие оценки. Лучший университет. Работа с утра до ночи.

Отец смотрел на него с гордостью.

А на меня – с разочарованием. Хотя, если честно, я сам приложил к этому руку.

– Он любит тебя, – тихо сказала мать. Я беспечно хмыкнул.

– Мам, ну что, мы в детском саду?

– А что, только в детском саду говорят о чувствах? Вот зачем ты подрался с этим придурком?

Так мы и пришли к вопросу о том, как я здесь оказался.

– Ты сама ответила на свой вопрос. Потому что он придурок.

Еще бы. Губернаторский, блин, сынок…

Отец вытащил меня из ментовки и, даже не выслушав, запихнул сюда. Мог ли я его послать? Конечно. Почему не сделал этого? Наверное, мне только предстояло это понять.

Мать добавила что-то к сказанному – кажется, упомянув про адвокатов и в сотый раз повторив, что отец перегнул палку, – но я уже ее не слушал. Потому что прямо передо мной, у трапа «Северянки», стояла та самая девчонка из очереди. Светлое пальто. Чемодан. Тонкая шея, темный локон…

Она смотрела на корабль так, будто собиралась не подняться на борт, а шагнуть в пасть кита. Странненькая такая... Я хмыкнул под нос.

– Позвони, когда выйдете в море. И не пропадай, ладно? Веди хотя бы соцсети. Говорят, моряки набирают неплохие охваты.

– Хорошо, – пообещал я, с трудом представив себя в роли блогера.

– И постарайся не вляпаться ни во что хотя бы в первые сутки.

Я закатил глаза. Маму послушать – так я просто какое-то ходячее бедствие. А ведь это совсем не так. Просто у меня обостренное чувство справедливости. Тот же губернаторский сынок весь вечер хамил официантке. И если это я еще как-то мог стерпеть, то когда он ущипнул девчонку за задницу – меня подорвало.

– Вот те крест!

Мать тихо фыркнула и отключилась первой. Телефон отправился в карман, а я двинулся к трапу. У самого входа стоял матрос с планшетом и сигаретой, прилипшей к нижней губе.

– Тарханов, – поприветствовал я мужичка. Тот сразу оживился, услышав знакомую фамилию.

– А-а… Нас предупреждали. Документы.

Я протянул папку.

Матрос быстро пролистал бумаги, нашел мою фамилию в списке и хмыкнул:

– В машинное отделение определили.

– Какая неожиданность.

– Старпом сказал, это тебя перевоспитает.

– Обнадеживает.

Он заржал, возвращая документы.

– А что ты хотел? На работе у нас, как в Дании – двух еб*т, один в ожидании. Паспорт у старпома пока останется. Каюта на второй палубе. Блок экипажа. Дорогу покажут.

Я кивнул и шагнул на трап.

– Давид Германович?

Я обернулся. Ко мне шел сухой мужик лет сорока пяти в темно-синей форме. Старпом, судя по недовольному взгляду.

– Угу.

– За мной.

И пошел вперед, даже не удосужившись проверить, иду ли я следом.

Мы спустились по узкой металлической лестнице. Потом еще по одной. Внутри корабль оказался совсем другим – тесным, шумным, с низкими потолками и бесконечными коридорами, где пахло железом и немного затхлостью.

– Значит так, – на ходу бросил старпом. – Забудь, кто ты. И какую носишь фамилию. Здесь ты – член экипажа. Не больше, но и не меньше. Будешь тупить или отлынивать от работы – уважения в коллективе тебе не снискать. А без этого у нас тебе несладко придется.

– Дедовщина с элементами тимбилдинга? Занятно, – пошутил я, но старпом даже не улыбнулся. Тяжелый человек.

– Ты бы юмор свой оставил на берегу.

– Поздно. Его уже погрузили.

Он смерил меня взглядом через плечо и неожиданно хмыкнул, давая понять, что не безнадежен.

Каюта оказалась крошечной. Узкая койка, намертво прикрученный к полу стол, металлический шкаф и круглый иллюминатор размером с тарелку. Вот и все богатства. Я медленно огляделся. Ну что ж. Бывало и хуже. Хотя нет. Не бывало. Я реально мажор.

Старпом бросил на койку связку ключей.

– Через двадцать минут общий сбор перед выходом. Не опаздывай.

Дверь захлопнулась. Я остался один.

За тонкой стеной гудел корабль. Где-то наверху топали. Лязгало железо. В иллюминаторе качалась свинцово-серая вода.

Четыре месяца.

Я сел на койку и провел ладонью по лицу. Отец бы сейчас сказал, что мне полезно пожить жизнью обычного человека. Может, и так. Но все же я не мог отделаться от ощущения, что тупо прожигаю здесь свою жизнь.

Когда я поднялся обратно на палубу, там было полно народу. Кто-то уже был занят делом. Кто-то просто ждал команды к отходу.

Ветер стал сильнее. С моря тянуло холодом. И именно тогда я снова увидел ее.

Мелкая стояла у борта, вцепившись пальцами в края куртки. Волосы лезли ей в лицо, но она будто совершенно этого не замечала, пристально и как-то нервно разглядывая причал. Можно было подумать, что она чего-то ждала. Что ее остановят? Или, наоборот, ей не терпелось выйти в море?

Сирена загудела неожиданно низко и протяжно. От этого звука будто сам воздух завибрировал. Девчонка вздрогнула. Я нахмурился. Черт знает почему, но это цепляло. Слишком странно она на все реагировала. Ветер трепал полы ее светлой куртки. Мелкая стояла у самого борта – тонкая, напряженная, как струна, – и не отрывала взгляда от причала. Я машинально проследил за ним. Ничего особенного. Погрузчик. Краны.

Пара машин у въезда. Ничего из того, что могло бы ее напугать.

На палубе тем временем начиналась привычная предрейсовая суета. Матросы переговаривались, проверяли крепления, кто-то разматывал шланги. Рядом двое механиков спорили из-за каких-то фильтров. Разве их не все должны были поменять?

Я сунул руки в карманы и двинулся ближе к борту. Как раз когда у девчонки ожил телефон. Даже отсюда было видно, как побелели ее пальцы. Она быстро глянула на экран – и будто заледенела. Просто замерла на секунду. И не ответив, резко сунула телефон в карман, наконец, заметив мое приближение.

Вот честно – никогда не видел, чтобы человек так мгновенно ощетинивался. Глаза сразу стали колючими. Подбородок вздернулся. Мол, только подойди. И конечно, мне непременно тут же захотелось это сделать.

– Ну что? – кивнул в сторону берега. – Последний шанс сбежать.

– Очень смешно.

Голос у нее оказался хрипловатым. Будто она простыла, либо долгое время кричала.

– Я не смеюсь. Все вздохнут с облегчением. Разве ты не слышала, что женщина на корабле – к беде?

– У нас что, тут конкурс нелепых суеверий?

Девчонка бросила на меня очередной презрительный взгляд, оттолкнулась от поручня и вдруг тихонько присвистнула, кого-то увидев в толпе.

– Конкурс – не конкурс, а на судне нельзя свистеть, – какого-то черта продолжал занудничать я.

– Почему? – заинтересовалась малышка.

Хороший вопрос, ответ на который я не придумал, а потому брякнул:

– Ветер накличешь.

Она покосилась на бушующее вокруг море.

– Судя по погоде, кто-то здесь дал сольный концерт.

– Боишься?

– Нет.

– Аурика? – окликнули вдруг девчонку. Она встрепенулась и растянула губы в неестественной вымученной улыбке. К нам через палубу пробирался высокий грузный мужик в непромокаемой куртке. За ним – еще двое. Один худой, как жердь, второй – молодой, лохматый, почему-то с рюкзаком, хотя все к тому времени должны были бы разместиться.

– Геннадий Сергеевич! – лицо девчонки мгновенно изменилось. – А я все думаю, где наша команда!

Она рванула к коллегам.

– Денис, – кивнула лохматому. – Игорь Васильевич…

И вот им она улыбалась уже совсем иначе. Я машинально сунул руки в карманы и отвернулся к морю, чувствуя какое-то совершенно идиотское раздражение. С чего бы, да? Подумаешь. Девчонка оказалась способна улыбаться людям. Сенсация. Но взгляд то и дело останавливался на ее будто разгладившемся лице. А заодно я подмечал, как на нее поглядывали остальные.

Если не считать корабельную повариху тетю Зину, выглядевшую так, будто ходила в море еще с тех времен, когда здешние воды бороздили китобойные шхуны, Аурика была единственной женщиной. Слишком уж выделяющейся среди местной весьма разношерстной публики. Слишком привлекала внимание своей необычной внешностью.

– Дава! – гаркнул вдруг старпом так, что у меня чуть перепонки не лопнули. – Ты чего застыл?! Быстро в машинное! Отходим меньше чем через час!