Глава 13

Аурика

Экран давно погас. Разговор закончился. Но он поднял такой резонанс в душе, что это было не остановить, просто сбросив вызов. Слова матери продолжали звучать в голове. Сегодняшний разговор наложился на тысячи аналогичных, случившихся в прошлом. На воспоминания о Косте и всех тех гадостях, что он мне сделал…

«Он переживает».

Да когда же они перестанут это повторять?! Когда, наконец, признают очевидное? Или хотя бы подпустят к себе мысль, что проблема вообще не во мне?!

Я медленно сползла на пол и обхватила руками колени, вдруг снова ярко почувствовав себя маленькой девочкой, которой никто не верит.

А ведь самое страшное заключалось даже не в том, что Костя меня ненавидел. Страшным было то, что я не помнила времени, когда было иначе. У этой истории не было начала. Костя был старше на семь лет, и все мои даже самые ранние воспоминания были напрямую связаны с его ненавистью ко мне.

Сначала взрослые находили это забавным и списывали его безобразное поведение на банальную детскую ревность. Они были четко уверены, что ему просто нужно привыкнуть к сестренке, и все пройдет. Но ничего, конечно, не проходило.

Я вспомнила темную кладовку. Мне тогда было лет пять. Может, шесть. Вспомнила запах подгнившей уже картошки и старых вещей… Как я плакала, колотила в дверь, зовя маму. А дверь не открывалась. И никто не торопился меня спасать.

Сначала я думала, что это случайность. Потом услышала шаги. Костя стоял снаружи. Я видела полоску света под дверью и его кроссовки. Он ничего не делал. Просто стоял и слушал, как я плачу. Слушал мольбы меня выпустить – я жутко боялась темноты, а в кладовке было хоть глаз выколи, и обещания, что я буду очень хорошей девочкой. Но он так и не сжалился надо мной. Даже когда спустя несколько часов я описалась. Освободилась я лишь спустя несколько часов. Меня просто вырубило от нервного истощения. И только когда я перестала умолять его и унижаться, Костя потерял интерес к происходящему и открыл дверь.

Конечно, я наябедничала обо всем родителям, когда те пришли с работы. Но они мне не поверили. Костя сказал, что я все выдумала. Почему-то его версия прозвучала для родителей убедительнее.

Он с самого детства довольно умело врал. И с каждым годом его ложь становилась все изощреннее. Костя рос. Умнел. И менял тактику… С его стороны больше не было абсолютно никаких истерик. Напротив. Он всячески показывал любовь ко мне при посторонних, продолжая терзать и мучить меня, когда мы оставались наедине. Конечно, никто не верил, что такой «любящий» брат мог бы сделать что-то плохое. Вот почему мои жалобы воспринимали как фантазии избалованного ребенка с нестабильной психикой. Смешно, но головной болью в нашей семье по общему мнению была именно я, а не он. Да-да, считалось, что я завидовала успехам брата и буквально спала и видела, как бы ему нагадить.

А ведь на самом деле гадил мне исключительно этот придурок.

Я вспомнила олимпиаду по биологии в девятом классе. К тому моменту я решила, что стану врачом, и плотно занялась биологией. К олимпиаде я готовилась несколько месяцев, потому что победа в ней давала большое преимущество при поступлении. Пока другие гуляли, я прорешивала задания. Читала дополнительную литературу. Нервничала.

Вечером перед олимпиадой Костя неожиданно зашел ко мне в комнату. Улыбнулся. Пожелал удачи. Даже шоколадку принес и чай.

Я тогда так удивилась, что несколько минут после его ухода сидела и смотрела на дверь, думая, что, может быть, он, наконец, изменился. Зря…

Утром я проснулась от яркого солнца, что слепило глаза. Я посмотрела на часы и поняла, что катастрофически опоздала. Мало того что не сработал будильник, так я еще и разоспалась как никогда, что было очень и очень странно.

Ситуация прояснилась, когда я, абсолютно несчастная, вышла в коридор. Услышав мои шаги, Костя тут же выскочил из свой комнаты и уставился на меня с широкой гаденькой такой улыбочкой. Тут я все поняла. А уж когда он покрутил в руках коробочку со снотворным, которое стащил у матери…

– Ну что? Как олимпиада?

Я стиснула кулаки, заставляя себя оставаться на месте. Существовал лишь один способ обломать Косте кайф – не дать ему тех эмоций, на которые этот придурок рассчитывал. И я из последних сил держалась, хотя как же мне хотелось броситься и расцарапать «братишке» морду! Смогла… Сдержалась.

А потом оказалось, что для поступления в мед мне не хватило как раз трех балов, которые я могла бы заработать на той несостоявшейся для меня олимпиаде, и я окончательно поняла, что так больше не могло продолжаться. То, что для этого маньяка было дурацкой игрой, было всей моей жизнью.

Я так и не рассказала родителям о том, что он натворил, потому что в этом не было никакого смысла. В лучшем случае они развели бы руками, в худшем – папа бы в очередной раз повторил, что нельзя всю жизнь искать виноватых в собственных неудачах, Костя опять включил бы идеального брата и заявил бы, что на медицинском свет клином не сошелся, а потом бы предложил помочь мне с поступлением.

За мою жизнь таких историй было бесчисленное множество. Они годами складывались во мне, как слои донных отложений, и однажды превратились в твердую породу, через которую уже не могло пробиться ничто живое. Если поначалу я пыталась поговорить с родителями, даже какие-то улики показывала, ага, то со временем перестала. Не потому что мне нечего было сказать, а потому что заранее знала ответ.

«Аурика, ну зачем Косте это делать?»

Зачем? Нормальному человеку действительно незачем. Но ведь Костя не был нормальным. Что только подтвердилось, когда я стала замечать, что к щипкам и ударам, которыми он меня награждал, присоединились и прикосновения… несколько иного характера.

Меня передернуло от этих воспоминаний, и я со стоном отчаяния уткнулась лбом в колени. Наступит ли когда-либо время, когда я перестану это дерьмо вспоминать? Ответить на этот вопрос я не успела, потому что в дверь постучали.

– Эй! Морозко?

Давид! Я вскочила, чувствуя легкую слабость от внезапного облегчения. Провела ладонями по лицу.

– Да?

– Ты живая там?

– А должна быть мертвой?

– Да бог его знает. Чего от тебя хотел капитан?

Открыв дверь каюты, я пожала плечами:

– Убедиться, что я здесь нахожусь по доброй воле. Мои родители не одобряют мое участие в экспедиции, вот и чудят. А ты чего пришел? – резко сменила тему, не желая вдаваться в подробности.

– Мне нужен какой-то повод? – с насмешкой поинтересовался Тарханов.

– Нет? – просипела я.

– Нет. Ну а вообще я пришел напомнить тебе про ужин. Тетя Зина грозилась скормить опоздавших рыбам. А поскольку рыбы сегодня и так здорово пострадали, предлагаю не усугублять.

– А… Да. Сейчас выйду.

– У тебя минута.

– Чего это ты командуешь?

– Не командую, а спасаю от расправы поварихи. Разницу улавливаешь?

Я с усмешкой кивнула. Быстро умылась холодной водой, пригладила волосы, посмотрела на себя в зеркало и, решив, что выгляжу вполне прилично, выскочила в коридор.

Давид оглядел меня с головы до ног и чуть заметно нахмурился.

– Пойдем?

Я кивнула, выдвигаясь вместе с ним к лестнице. К счастью, по дороге в столовую Тарханов не лез ко мне с разговорами. Я была ему благодарна за это молчание. Оно дало мне передышку перед ужином, на котором было довольно-таки шумно. В кают-компании народ смеялся, перекрикивался, стучал вилками, обсуждая остров, воду, обнаруженную в озере живность и героическое купание. На столах стояли миски с салатом, хлебом, сразу три чайника, а в центре красовалось огромное блюдо с какими-то морскими гадами, выловленными, как нас тут же поставили в известность, пока мы были на острове.

Мне налили немного домашнего вина из запасов тети Зины, официально предназначенного «для аппетита и настроения». Капитан сделал вид, что в упор ничего не видит. Геннадий Сергеевич, все еще одержимый своими рачками, сидел на другом конце стола и так оживленно спорил с Игорем Васильевичем, что запросто мог бы кого-то пырнуть своей вилкой.

Хороший день. И не менее шикарное его завершение. Как бы много я отдала, чтобы забыть все плохое!

– Эй, – тихо сказал Давид рядом. Я вздрогнула.

– Что?

– Ты провалилась.

– Куда?

– Если бы знал, пошел бы вытаскивать.

Я посмотрела на него с глупой улыбкой, а Давид на меня – с задумчивой нежностью. Смутившись, я схватила бокал и сделала глоток. Вино оказалось терпким и кисленьким. Оно обожгло язык, прокатилось по горлу и неожиданно приятно осело в желудке.

– Между прочим, – громко объявил Рома, поднимая кружку, – сегодня ночью пик Ариетид.

– Чего пик? – насторожился кто-то из гидрохимиков.

– Звездопада. Так что если увидите падающую звезду, срочно загадывайте желание. День сегодня хороший. Должно сработать.

– Тогда я загадаю премию, – заявил кто-то из матросов.

– А я новую лодку.

– А я жену.

– Интересно. А куда ты денешь старую?

Кают-компания взорвалась новым приступом смеха. Я тоже улыбнулась.

– Пойдем, – почти тут же окликнул меня Давид.

– Куда? – удивилась я.

– Желание загадывать. А то потом все попрут – звезд не хватит.

Не успела я опомниться, как он ухватил меня за руку и потащил к выходу под дружный свист и совершенно неприличные комментарии экипажа.

– Тарханов! Ты там осторожнее со звездами!

– Не мешайте человеку мечтать!

– Идите к черту! – рявкнул Давид через плечо.

Я расхохоталась. По-настоящему. До слез. Не сразу заметив, что он так и не отпустил мою руку. Снаружи давным-давно стемнело. День растворился в теплом синем сумраке. Небо над океаном было безоблачным и чистым, густо усыпанным звездами. Судно мерно покачивалось на волнах.

После духоты кают-компании здесь было удивительно хорошо. Давид отпустил меня и театрально взмахнул рукой:

– Ну?

– Что ну?

– Загадывай.

– Вот так запросто? Это же надо подумать...

Он повернулся ко мне всем корпусом.

– Серьезно? А навскидку желаний у тебя нет?

Я задумалась. Я мечтала о свободе. Но это же что-то нематериальное. А он, наверное, именно об этом?

– Если только выиграть квартиру в лотерею.

– И это мечта всей твоей жизни? – как-то даже разочарованно протянул Тарханов.

– А почему нет? – возмутилась я. – В текущих условиях мне на собственное жилье не заработать, а ты даже не представляешь, как много проблем упирается в то, что тебе негде жить!

Давид помолчал, внимательно меня разглядывая.

– Окей. Но все же загадай другое желание.

– Почему это?

– Потому что нельзя озвучивать свои желания вслух.

– Зачем же ты спрашивал?! – досадливо топнула ногой я. Тарханов захохотал. Схватил меня за руку, обернул вокруг оси, как волчок, и, прижавшись грудью к моей спине, жарко шепнул в ухо:

– Быстрей соображай! Вон, смотри, как раз звезда падает!

В спешке я загадала первое, что пришло в голову. А уже потом поняла, что это было далеко не самое очевидное желание... Очертив дугу по небу, та самая звезда упала в океан. А я, ошалев от скорости развития событий и собственной смелости, обхватила горящие щеки подрагивающими ладонями. Господи, куда меня понесло?!

– Через год расскажем друг другу, – все так же на ухо прошептал Давид. И я невольно поежилась от щекотки, вызванной его теплым дыханием.

– Ч-что расскажем? – тупила я.

– Сбылось или нет.

Я засмеялась.

– Через год?

– Ага.

– Звучит самонадеянно.

– Почему?

– Потому что еще не известно, будем ли мы через год общаться.

Он посмотрел на меня с сожалением. Посмотрел так, будто это я гоню, и тут вообще нечего обсуждать, потому что иначе просто не может быть.

– Конечно, будем.

Мое сердце ударилось о ребра так сильно, что стало трудно вдохнуть. Господи. Мне бы его уверенность!

Я отвернулась к океану, потому что продолжать смотреть на Тарханова было чересчур опасно.

– Я устала, – пробормотала и огляделась, планируя отступление.

– Хочешь, провожу тебя?

А-а-а-а, господи, это что? Приглашение продолжить вечер?!