Глава 20
Давид
На несколько секунд мир вокруг исчез. Просто выключился, будто кто-то щелкнул тумблером.
Нет, я видел перед собой белое лицо моториста, его дергающийся кадык, слышал глухой рев двигателя где-то под ногами, крики людей, металлический звон, но все это существовало отдельно от меня. Будто между мной и реальностью вдруг выстроили толстую стеклянную стену.
– Еще раз! – просипел я, хватая за грудки бедолагу.
– Ну… Аурика. Говорят, она… сорвалась.
– Сорвалась, – тупо повторил я, облизав губы. Сердце кололо так, что отнимались руки. Воспользовавшись этим, мой собеседник отцепил от себя мои конвульсивно сжавшиеся клешни.
– Со скалы вроде. Говорю ж… Или с уступа какого-то. Они там образцы свои брали. Эй, бро… Ты как?
Как? Я оттолкнул его и рванул вперед, не помня, как оказался у борта. Кажется, по дороге я кого-то задел плечом. Сто процентов меня пытались остановить. Схватили за одежду, но я дернулся так, что ткань затрещала, и помчал дальше.
– Куда?! – заорал старпом.
– На берег!
– Стоять!
Я не остановился. Если бы в тот момент передо мной встал сам капитан, я бы, наверное, снес и его. Правда, у трапа меня все равно задержали, крепко-накрепко вцепившись в плечо.
– Тарханов!
Сквозь пульсирующие алые круги перед глазами проступила физиономия дяди Гриши.
Я дернулся.
– Пустите.
– Не пущу.
– Я сказал, пустите!
– А я сказал – не пущу! Ты сейчас туда что, вплавь попрешься? Мозги включи, Ромео, епта!
Я замер. Действительно. Шлюпки у борта не было.
Одна ушла на берег вместе с командой ученых еще утром, вторая вот только отчалила вместе с доком. Объективно я понимал, что наши действовали так быстро, как только могли, но лично для меня время тянулось мучительно медленно. Каждое движение растягивалось до бесконечности. И все казалось, мы делаем что-то не так.
– Угомонись. Ты им только мешать сейчас будешь.
Я медленно повернул голову. Вероятно, с лицом у меня было что-то не то, потому что дядя Гриша, мужик, которого я за все время на судне ни разу не видел испуганным, вдруг осекся. Но руку не убрал.
– Давид, – уже тише сказал он. – Дай людям делать свое дело.
Наверное, опять же, дядя Гриша был прав. Только что, черт возьми, оставалось делать мне? Стоять и ждать? Я именно это и делал. Стоял, намертво вцепившись в холодные леера так, что под ногтями побелели кончики пальцев. Кто-то сунул мне в руки бинокль. Или я схватил его сам? Не помню. Прижал окуляры к глазам – бесполезно. Черные зубья скал с этого ракурса загораживали всю картину. И я гадал… Где же была она? Что делала? Лежала? Сидела? Плакала? Была в сознании? Или…
Нет, об этом нельзя было думать. Чтобы окончательно не спятить от собственного бессилия.
Мне казалось, что я должен быть там. Просто обязан. Стоять рядом на этих проклятых камнях. Держать ее за руку. Закрывать собой от ветра. Говорить что-нибудь... Неважно что. Что все обязательно будет хорошо. Что она справится. Что мы еще вернемся к нашему дурацкому разговору. Что я все ей объясню. Что впредь между нами не будет никаких недомолвок. Что я уничтожу Костю, если понадобится. Не испугаюсь ни погон, ни связей, ни последствий. Разорву эту тварь голыми руками, если он хоть еще раз к ней сунется. Что куплю ей квартиру, о которой она мечтала. Дом у самого моря. Да хоть чертов остров, если только она откроет глаза. Если только посмотрит на меня еще хотя бы один раз. И улыбнется!
Но между нами были десятки метров ледяной воды. И я не мог сделать ровным счетом ничего.
Вся моя сила, связи семьи и ее деньги, которыми так любили тыкать мне в лицо окружающие, в ту минуту оказались бесполезнее горсти песка. Я не мог сократить расстояние между нами. Не мог остановить кровь, если она шла. Не мог забрать ее боль себе. Не мог даже узнать, жива ли она.
И никогда прежде я не чувствовал себя настолько беспомощным. Настолько маленьким.
Нет, невозможно! Нужно было что-то предпринять…
– Дядь Гриш, что в таких случаях делают?! – рявкнул я, зарываясь руками в волосы.
– Вызывают береговую службу, что капитан и сделал, – цыкнул он.
– А дальше?!
– Только ждать, пока подготовят эвакуацию. И молиться, чтобы занимались этим ребята порасторопнее.
Порасторопнее? А что? Это вариант! Я резко вытащил телефон. Разблокировать тот удалось не с первого раза – пальцы дрожали. Да и отец, как назло, тоже ответил не сразу.
– Да.
– Пап... Девушка моя. Она... сорвалась со скалы. Нужен борт. Срочно. Помоги, – затараторил я, задыхаясь. В трубке повисла длинная пауза. После чего я услышал только тяжелый вдох.
– Пап!
– Девушка, Давид? Бл*дь, где ты их находишь?!
– Давай мы это в другой раз обсудим? – едва себя контролируя, заорал я, искренне не понимая, зачем отцу понадобилось тянуть время. – Что касается моей просьбы… Капитан уже передал сообщение на берег. Просто поторопи их. Пожалуйста, пап… – мой голос все же сорвался, и я дал петуха, как в гребаные тринадцать, когда у меня только-только начал ломаться голос.
– Боже, Дава... – устало выдохнул он. – Ты в своем репертуаре. Даже посреди океана умудрился найти приключения на свою задницу, да?
Во мне будто что-то лопнуло.
– Да какая, на хрен, разница?! – заорал я так, что на меня обернулись люди. – Ты можешь просто хоть раз в жизни помочь мне без нотаций?! Потом что хочешь мне говори! Обвиняй в чем угодно! Я уже в курсе, какой херовый, но если тебе хочется еще раз это проговорить – можно это сделать потом? Я послушаю! Честно послушаю! Слова тебе не скажу… Но сейчас просто помоги! Сделай хоть что-нибудь!
На другом конце повисла тишина. Такая длинная, что я уже решил – связь оборвалась. А потом отец заговорил, да…
– Слушай меня внимательно, истеричка! – Я судорожно вдохнул. – Тебя параллельно Леша слушает. И поднимает людей. Сейчас подключатся МЧС, региональный центр медицины катастроф и губернатор. Если погода позволит, борт поднимут немедленно. Если нет – будут искать альтернативу. Я перезвоню.
И отключился. Как? Уже? От облегчения ослабели ноги. Я сполз по стеночке на палубу и уткнулся лицом в колени. Я опять чего-то не понял, да? Поспешил с выводами? Но отец тоже хорош. Нашел время меня песочить. Ничего… Мы это обсудим. И может, все же придем к какому-то взаимопониманию. Когда-то потом. Сейчас думать не получалось. Меня размазывало осознанием того, что все действительно будет сделано! Можно… выдыхать?
– Возвращаются!
Я вскинул голову. Шлюпка уже неслась к судну, подпрыгивая на волнах. Даже отсюда было видно, что людей в ней стало больше. На дне лежали носилки. Время снова остановилось. И в этом безвременье меня преследовала лишь одна мысль – если у нее черепно-мозговая, или поврежден позвоночник, такой способ транспортировки – убийство. Впрочем, других вариантов не было.
Что происходило потом, стерлось из памяти, как страшный сон наутро. Если сильно напрячься, можно было вспомнить, как я помогал ее поднимать. Кажется, это было довольно сложно.
– Осторожнее! Голова!
И только тогда я увидел ее. В лице Аурики не было и кровинки. Темные волосы спутались и слиплись от крови. Правая рука лежала как-то неестественно. На лбу была наложена повязка, успевшая пропитаться кровью. Глаза ее были закрыты. И была она недвижимой. Я смотрел на нее и не узнавал. Что-то во мне отчаянно сопротивлялось мысли, что эта бледная неподвижная девушка на носилках – моя Аурика.
– Давид, не мешай! – резко бросил врач.
Я вздрогнул. Оказывается, я уже шел за носилками, не понимая этого.
– Что с ней? Она...
– Потом! Что я тебе без банального рентгена скажу?!
Потом. Это слово сегодня преследовало меня с самого утра. Потом поговорим. Потом объясню. Потом расскажу. Потом...
Но будет ли оно?
Я отступил ровно настолько, насколько меня заставили, но продолжал идти следом, боясь, что если она пропадет из виду, случится что-то непоправимое. Остановился лишь у лазарета. Дверь захлопнулась перед самым носом – внутрь меня не пустили. И все. Все…
Время превратилось в вязкую, тягучую массу. Минуты потеряли смысл. Я то ходил по палубе от носа к хвосту и обратно, то снова подходил к двери лазарета, прислушиваясь к каждому звуку. И доносились до меня лишь короткие команды врача да металлический звон инструментов.
Однажды дверь распахнулась.
– Жива. Что там с санавиацией?!
Одного этого слова оказалось достаточно, чтобы ноги снова стали держать мое тело. Жива. Все остальное можно было и пережить. Наверное. Через какое-то время – час, два, три... Я совершенно перестал понимать, сколько прошло, – за бортом, наконец, послышался далекий рокот. Сначала тихий. Потом все более отчетливый – его уже ни с чем нельзя было спутать. Люди на палубе одновременно подняли головы. Из-за низких облаков медленно выплыл вертолет. В тот момент я был готов поклясться, что звук винтов – самая красивая музыка на свете. И никто бы меня не переубедил.
– Санавиация! – крикнул кто-то, будто это было не очевидно.
В груди что-то болезненно сжалось. Успели. Господи... Успели.
Дальше все происходило с какой-то военной четкостью. Вертолет завис над палубой. Ветер от лопастей взволновал океан. Соленые брызги ударили в лицо, одежда захлопала, как парус. Кто-то отдавал команды. Кто-то придерживал носилки. Медики двигались быстро и слаженно.
Меня никто не спрашивал, полечу ли я. Гораздо позже я понял, что это было вообще не очевидно. И если бы не отец, который, вероятнее всего, заранее согласовал этот момент, хрен бы кто мне позволил покинуть судно.
Меньше чем через час мы взмыли вверх. Под брюхом вертолета медленно катил волны бескрайний океан. Еще утром он казался бесконечно прекрасным. Манил своей свободой, обещал приключения, открывал новые острова. Теперь же он выглядел равнодушным. Огромным. Чужим. Словно ему было совершенно все равно, кого сегодня оставить жить, а кого забрать себе. Я смотрел вниз и думал о том, что если бы это случилось в другом месте… Если бы рядом не оказалось судового врача. Если бы отец не поднял всех на уши. Если бы вертолет не смог вылететь. Или сесть из-за погоды… Если бы...
Я резко зажмурился, купируя на подлете паническую атаку.
Осторожно коснулся холодных пальцев Аурики. И держал ее за руку всю дорогу.
Когда вертолет сел на крышу областной больницы, уже начинало темнеть. Двери распахнулись. Врачи мгновенно перехватили носилки, в который раз за этот бесконечный день оттесняя меня прочь.
Я послушно отступил, понимая, что все… Свое дело я сделал. А здесь… Я был абсолютно бессилен. Мне оставалось лишь ждать. Как же смертельно, как дико я устал…
Прошел, наверное, еще час. Или три. Под реанимацией время течет по каким-то своим законам. Там не бывает ни утра, ни вечера. Только бесконечное ожидание.
Каждый раз, когда оттуда кто-то выходил, я вскакивал. Не она. Не ко мне. Опять не...
Наконец, дверь открылась снова. Молодой врач снял маску и устало потер переносицу.
– Родственники?
– Да. Парень... Мы собираемся пожениться.
Врач понимающе кивнул.
– Жить будет.
Честное слово, если бы за спиной не оказалась стена, я бы просто сел прямо на пол.
– Черепно-мозговая травма средней тяжести. Сотрясение, ушиб головного мозга. Пока прогноз осторожный, но угрозы жизни на данный момент мы не видим.
Я закрыл глаза. Спасибо... Господи... Спасибо!
– Позвоночник?
– Цел. Но без последствий, к сожалению, не обошлось. Очень сложный перелом бедренной кости. Со смещением. Уже вызвали травматологов. Скорее всего, понадобится операция и металлоконструкция.
Я кивнул. Какая разница? Пусть хоть всю ее заново соберут.
– Когда она придет в себя?
– Может, через несколько часов. Может, завтра. Сейчас мы ее медикаментозно поддерживаем. Организму нужно пережить шок.
– Я могу увидеть ее?
– Пока нет.
Конечно. Я на это и не рассчитывал, спросив тупо на всякий случай – а вдруг бы надо мной сжалились?
Ночь я встретил на жестком пластиковом диванчике возле дверей реанимации. Несколько раз приходила медсестра. Предлагала сходить в гостиницу. Я только качал головой и снова проваливался в тревожный сон.
Проснулся резко. От голосов.
– Молодой человек, туда нельзя...
– Мне плевать. Я ее брат.
Чего?! Я резко открыл глаза и сел. Брат?! Во мне будто щелкнул какой-то рубильник. Я медленно поднялся, растирая лицо ладонями.
– Только через мой труп.
Ну, наконец-то он меня заметил! Обвел издевательским взглядом и гаденько усмехнулся.
– А кто мне помешает? Я родственник, а ты кто? Очередной ее *ба..?
Договорить Костику не дал мой кулак. Прилетевший четко в его кабину.