Глава 22

Аурика

Мне снилось что-то липкое, рваное, мутное, как вода после шторма, когда со дна поднимается осевшая грязь.

Костя? Да-а-а… Похоже, это именно он стоял рядом.

Я не видела его лица целиком, только нижнюю часть – губы, подбородок, знакомую жесткую линию челюсти. И этого было достаточно, чтобы сердце заколотилось где-то в горле, а тело сжалось, будто в нелепой попытке исчезнуть вовсе.

Мое неповоротливое тело… Тяжелое и чужое.

С таким же успехом оно могло быть вообще не моим. Прибитое к чему-то жесткому, белому, пахнущему лекарствами и железом.

– Ну что, добегалась? – пропел Костик будто бы с удовольствием даже. Тогда-то я и поняла, что это не просто очередной кошмар. В кошмарах все обычно расплывается, меняет форму, ломает логику. А здесь все было слишком конкретным и последовательным. Голос. Запах. Тень, упавшая на лицо. Чужое дыхание, согревающее немного озябшую в прохладе помещения, где я находилась, кожу.

В такие моменты – когда ничего не понятно, первым делом, конечно, хочется открыть глаза, чтобы, полагаясь на самый верный орган чувств, выяснить, какого же черта с тобой происходит. Но я не смогла. Хотела отвернуться. Не получилось и этого.

Глубоко внутри, в том месте, где, запертая в неподвижном теле, еще оставалась я, начала подниматься паника.

Неужели он все-таки нашел меня? Неужели все было зря? Мой тщательно спланированный побег. «Северянка». Давид.

«Нет-нет!» – тут же воспротивилась этой мысли. Оно стоило всего. Хотя бы потому, что в эти дни я впервые жила, а не выживала.

– Всегда знал, что ты без меня никуда, – почти ласково произнес он.

Я в ужасе округлила рот. Получился только какой-то слабый, жалкий стон. И вдруг рядом раздался другой голос. Женский. Спокойный. Незнакомый.

– Выйдите.

Костя что-то ответил. Я не разобрала.

Слова расплылись.

Потом хлопнула дверь.

И мир снова провалился в темноту. Может, ничего такого и не было? Может, просто сон? Чернота… Блаженная чернота.

Свое тело я ощутила снова, когда в первый раз очнулась по-настоящему. К сожалению, ощутила, да. Потому что оно болело, кажется, сразу везде. Это была какая-то совершенно ненормальная, тупая, ватная боль, будто меня разобрали на части и не очень удачно собрали заново.

Во рту пересохло. Я провела языком по губам. Смочить не смочила, но поняла, насколько же те потрескались. Голова казалась набитой горячим песком. Я попыталась пошевелиться, но тут же пожалела об этом. Боль вспыхнула где-то в бедре, яркая, белая, ослепительная. Меня затошнило.

– Тише-тише, милая.

Голос был тот самый. Женский. Я с трудом повернулась на звук.

У моей кровати сидела незнакомая женщина. Очень красивая, но не той агрессивной, нарочитой красотой, от которой сразу хочется поправить волосы и втянуть живот, а какой-то спокойной, теплой и… дорогой. Ее светлые волосы были собраны в низкий узел на затылке. На запястье красовались тонкие часы. А на усталом лице – мягкая улыбка. Но взгляд ее был внимательным и цепким.

– Пить хочешь? – поинтересовалась незнакомка, чуть наклонив ко мне зажатый в руке стакан с трубочкой.

Я попыталась ответить, но из пересохшего, будто наждачкой изнутри натертого горла не вышло ни звука. Впрочем, похоже, несмотря на вопрос, ответа от меня и не ждали.

– Сейчас. Только маленькими глотками.

Незнакомка осторожно поднесла трубочку к моим губам. Обычная вода показалась самым вкусным, что я пробовала в жизни. Но сделав два глотка, я закашлялась.

– Все, хватит пока, – заметила незнакомка. – Не спеши.

Я смотрела на нее и никак не могла понять, кто она. И знаете, я бы, наверное, отдала все на свете, чтобы она была моей мамой. Но, к сожалению, я потеряла подвижность, а не мозги. Мало того что моя мама выглядела совершенно иначе, она никогда в жизни так на меня не смотрела! Во взгляде же сидящей напротив женщины не было ни упрека, ни паники, ни привычного раздраженного вопроса: «Ну что опять случилось?». Только тревога. И странная необъяснимая нежность, от которой мне почему-то хотелось плакать. Да что там? Рыдать навзрыд!

– Где... – губы не слушались. – Где я?

– О, милая… В больнице. Ты сорвалась со скалы, и тебя эвакуировали вертолетом.

Точно! Я сорвалась, да. Память возвращалась не сразу. Не событиями даже, а ощущениями. Тревога. Какая-то бесконечная, липкая тревога, не отпускавшая меня с самого утра. Серые скалы. Ветер. Соленые брызги, долетавшие даже туда, наверх. Геннадий Сергеевич что-то объяснял, показывая на породы. Денис возился с оборудованием. Я механически записывала цифры в планшет, а сама... сама думала о том, насколько же далека моя жизнь от жизни Давида с ее дорогими тачками, приватными бизнес-джетами, и как я сама далека от шикарных женщин, рядом с которыми он мелькал на фотографиях. Особенно теперь, да… Я все пыталась представить себя среди всего этого, и не получалось. Я была лишней даже в собственном воображении.

Помню, как кто-то меня окликнул.

Кажется, Денис. Или Геннадий Сергеевич. Я слишком резко обернулась. Потом сделала шаг. Всего один. И вдруг почувствовала, что под ногой больше нет опоры. Камень, на который я наступила, с хрустом сорвался вниз. Я еще успела нелепо взмахнуть руками, пытаясь удержать равновесие. Увидела расширившиеся от ужаса глаза Дениса. Услышала собственный короткий вскрик. А потом земля вдруг исчезла. Я покатилась по склону, ударяясь о выступы, цепляясь пальцами за колючие ветки, за острые камни, за что угодно, лишь бы остановиться.

Кажется, получилось. На какую-то долю секунды. Потому что подо мной с треском вывернулся сухой куст. И я полетела дальше. Последнее, что запомнила, – ослепительно-синее небо над головой. Такое спокойное... Будто ничего страшного сейчас не происходило. За тем последовал удар, и темнота.

Хлопнув глазами, я вернулась в реальность.

– Давид...

– Он здесь, – мягко заверила меня незнакомка. – Просто отошел ненадолго.

Отошел. Значит, был. Значит, не исчез. Значит... Господи. Дышать стало легче.

– Вы... кто?

Женщина едва заметно улыбнулась.

– А я его мама.

Мама Давида?

Нет, мозг явно еще сбоил, потому что эта информация никак не хотела укладываться в моей голове. Сложно было представить, чтобы сама госпожа Тарханова сидела у моей койки и поила меня водой из трубочки. Это же полное безумие!

– Меня зовут Елена, – добавила она. – Но ты можешь пока вообще никак меня не называть. Тебе сейчас не до светских бесед, малыш.

Я попыталась улыбнуться. Получилось, наверное, жалко.

– Давид... правда здесь?

– Конечно, где же ему еще быть?

Елена (господи, мне, что же, так ее прямо и называть?) осторожно поправила край одеяла, хотя поправлять там было почти нечего – я же не шевелилась.

– Он от тебя почти не отходил. Пришлось силой отправить его хотя бы умыться и что-нибудь съесть. Если честно, не уверена, что он меня послушал.

В ее голосе промелькнуло такое знакомое, теплое раздражение, что я вдруг поняла: она любит его. Очень-очень. Как мать и должна любить своего сына! По этой же причине она сорвалась сюда.

– Простите, – прошептала я.

Елена нахмурилась.

– За что?

Я не знала, как объяснить. За то, что появилась в его жизни? За то, что теперь Давид из-за меня страдает. За то, что рядом со мной всегда случается что-то плохое.

– Не надо, – тихо сказала она, будто прочитала мои мысли. – Не извиняйся за то, что с тобой случилась беда.

Я отвернулась к окну. Там было светло. Значит, на дворе было утро. Или день. Я совершенно потерялась во времени. Во всем потерялась! М-да… Где правда? Что мне привиделось?

– Он приходил? – спросила я.

Глупый вопрос, казалось бы. Откуда Елене знать? Но она как будто бы поняла, о ком я. Улыбка исчезла с ее лица. Боже, что Давид ей рассказал? Неужели все эти люди знают, что со мной случилось? От этой догадки мне стало холодно даже под больничным одеялом.

– Мой брат, – прошептала я. – Мне снилось... или не снилось... Костя был здесь.

Елена воинственно подобралась. Лицо у нее стало совсем другим. Все мягкое исчезло. Теперь я видела перед собой настоящую воительницу.

– Да, он… был. Но ты не переживай, больше он тебя не тронет, – сказала она.

Я закрыла глаза. Точно. Давид все-все им рассказал. Как же стыдно! И в то же время вроде понятно, что им руководило. Даже своим затуманенным мозгом я отдавала отчет, что вряд ли бы меня спасли, не подключи Тарханов связи своих родителей.

– Извините, – повторила я.

И вроде не за что мне было извиняться. Не было моей вины в том, что именно так сложилась моя жизнь, но… я же все понимала на самом деле. Какие у меня могли быть иллюзии?

Елена только покачала головой.

– Глупенькая...

Она хотела сказать что-то еще, но дверь палаты тихонько открылась. Я обернулась на звук. И сердце пропустило удар.

Давид замер на пороге так же резко, как и я. В руках у него был бумажный стаканчик с кофе и какой-то пакет из больничного буфета. Волосы еще влажные после душа, футболка помята, на подбородке темнела щетина – он явно не брился уже несколько дней. Под глазами залегли глубокие тени. Да и сам он осунулся так сильно, что за каких-то пару суток стал будто бы старше на несколько лет.

Но сильнее всего меня поразили его руки. Разбитые. Опухшие. В бурых ссадинах и корках засохшей крови. Я нахмурилась. Что случилось?

Наши взгляды встретились. В его глазах было так много всего, что у меня защипало в носу. Страх. Облегчение. Усталость. Вина. Любовь... Господи. Никогда и никто не смотрел на меня так! Словно во мне заключался весь его мир.

Давид судорожно выдохнул. Потом поставил стакан прямо на подоконник, совершенно забыв про пакет в другой руке.

– Очнулась... – сказал он хрипло. Всего одно слово. А прозвучало так, словно он боялся, что этого никогда больше не произойдет.

Я улыбнулась. Наверное. Так-то губы почти не слушались.

– Привет...

Голос получился совсем тихим. Но он услышал. Сделал несколько шагов. И вдруг остановился возле самой кровати. Елена тихо поднялась.

– Пойду скажу врачу, что пациентка, наконец, решила нас порадовать, – улыбнулась она.

И очень деликатно оставила нас вдвоем. Давид взял мою ладонь. Спустился на пол у моей койки. А потом неожиданно уткнулся в нее лбом. Это казалось немыслимым, но его плечи едва заметно дрогнули. Нет, он не плакал. Но, кажется, был к этому очень близок. С ума сойти! Давид Тарханов сидел возле меня на коленях.

– Что? – прошептала я. – Все настолько плохо?

Лишь задав этот вопрос, поняла, что до этого момента почему-то упускала из виду, пожалуй, самый главный вопрос – что со мной.

Давид резко вскинулся. Осторожно провел большим пальцем по моей ладони, словно убеждался, что она действительно теплая. И что я на самом деле здесь. С ним.

– Нет... – хрипло сказал он. – Самое страшное уже позади.

Я облегченно выдохнула.

– Правда?

Он кивнул.

– У тебя хреновый перелом. Но операция прошла успешно, так что это вопрос реабилитации и времени.

– И, очевидно, денег, – пробормотала я, не уверенная, что мои родители это потянут. Кстати, странно, что они до сих пор не приехали. Неужели им настолько плевать на меня? Даже сейчас не верилось…

– По поводу денег вообще не переживай, – заметил Давид. – Я все решу.

Какие сладкие слова, да? Но я не была уверена, что смогу ему позволить. Ведь… Ну, не станет же он ждать меня… А, кстати, сколько? Я дико устала, глаза буквально слипались. Но этот момент стоило прояснить.

– Это, наверное, займет много времени?

– Что?

– Реабилитация.

– Ну, да. Месяц как минимум на растяжке, потом потихоньку вставать. Расхаживаться. За полгода-год восстановишься и будешь бегать, как новенькая.

Полгода-год?! Он с ума сошел? Да я чокнусь, беспомощная… Запертая в четырех стенах родительского дома!

– Я все продумал. Ты переедешь ко мне…

Усталость брала свое. Лекарства действовали. И все, что Давид говорил потом, я слышала лишь обрывками. И, очевидно, чего-то снова не понимала. Потому что он не мог предлагать мне жить вместе.