Глава 5

Давид

Убирать чужую рвоту – так себе способ начать новую жизнь.

Отец, наверное, оценил бы.

Я сполоснул ведро, швырнул тряпку в техническую раковину и поморщился. Такой удар по моей самооценке! Впрочем, та у меня живучая. В отличие от ученых на верхней палубе. Их там к вечеру, кажется, раскошмарит всех. Интересно, как они с такими слабенькими желудками собираются делать науку, о которой мне с таким пафосом вещала малая?

– Тарханов! – гаркнули снизу. – Тебя только за смертью посылать!

Дядя Гриша.

Голос у него был такой, будто мужчина в детстве проглотил корабельный гудок – ни с кем не спутаешь.

– Да иду я, иду! – рявкнул я в ответ.

– Ты уже полчаса идешь!

– Я устранял последствия стихийного бедствия.

– Вечно у вас на нос понос, а на жопу насморк!

Ха-ха. Интересно, откуда он берет эти присказки? Сам сочиняет?

Я стянул с рук резиновые перчатки, бросил их в ведро и двинулся вниз, в машинное отделение. Встречали меня удушающий жар, страшный гул и непрекращающаяся вибрация. Металл под ногами дрожал непрерывно, будто «Северянка» была не кораблем, а огромным старым зверем с барахлящим сердцем. Пахло смесью машинного масла, дизеля, окислившегося железа и мужского пота. Не самый изысканный букет, палубные приключения Аурики на контрасте с этим – почти Шанель.

Я подошел к мотористам, ковыряющимся у фильтров. Один, худой и жилистый, по прозвищу Фитиль, лежал чуть ли не по пояс в железном нутре какого-то агрегата. Второй – Вадик, здоровенный мужик с руками размером с совковую лопату, – держал над ним фонарь и выглядел так, будто уже устал от жизни, моря и Фитиля, а ведь наше плавание только начиналось.

– Тарханов, сюда иди, чего стоишь без дела?! – дядя Гриша сунул мне в руки тяжелый ключ. – Фланец подтянуть надо. Справишься?

– Конечно.

– Смотри мне. Сорвешь резьбу – заставлю жрать болты.

– Какой-то негуманный у вас стиль управления.

– Давай мне еще поговори.

Фитиль заржал.

Я присел у трубы, уперся плечом и потянул ключ. Металл не поддавался. Судно качнуло, меня повело, и я с размаху приложился локтем об угол.

– Твою мать…

– Нежнее надо, – посоветовал Вадик. – Как с женщиной.

– Судя по твоей личной жизни, советчик из тебя так себе, – заржал Фитиль.

– А что не так с моей личной жизнью? Ты просто завидуешь…

– Вадик, у тебя на заставке телефона гребаный кот!

– И поверь, ни одна баба не ждала меня так преданно, как Мурка.

Я хмыкнул, перехватил ключ удобнее и опять навалился.

Гайка, наконец, поддалась.

Я чутко прислушивался к металлу, чтобы понять, как тянуть, когда наподдать, а когда не стоит прикладывать лишних усилий. Получалось неплохо, ведь это все было мне не впервой. В детстве я часто зависал с отцом на верфях, где проходили ремонт наши суда. Иван учился управлять. Мне же это все казалось ужасно скучным. Я был шебутным и непоседливым ребенком. И свою чрезмерную энергию сливал вот так – вкалывая физически.

Судно качнуло. И, естественно, я первым делом подумал о том, как там Аурика. Что-то с этой девчонкой было не так. Я видел, как она дернулась, когда Денис ее схватил. Как всем ее телом прошла судорога отвращения. И вроде ничего удивительного в этом не было. Дэн, если честно, та еще жаба. Но что-то мне подсказывало – дело вообще не в нем. И чем больше я думал о том, чем могла быть вызвана такая реакция смуглянки, тем меньше мне нравились выводы, к которым я приходил.

И пойми с чего… Какое мне дело, правда? Я попытался переключиться на работу – лучшее лекарство от непрошенных мыслей. Но перед глазами все равно маячило бледное лицо Аурики. И то, как она брезгливо провела по шее ладонью, будто стряхивая чужое прикосновение… И с каким лицом она слушала угрозы, доносящиеся из телефона. Особенно это, да.

Черт. Я с силой провернул гайку. Ключ сорвался.

– Аккуратнее! – рявкнул дядя Гриша. – Я тебе что говорил про резьбу?!

– Да помню я!

Я выпрямился и вытер вспотевший лоб тыльной стороной ладони. В машинном отделении было душно. Футболка липла к спине. Гул давил на виски. А судно все переваливалось и переваливалось, как тюлень на суше. Долбаным ученым наверху наверняка комфортнее, чем работягам. Впрочем, Аурику и так выворачивало.

Вопрос – почему меня это так волновало?

Так-то я и покрасивее видел девок.

Можно было предположить, что мелкая цепляла не красотой, а какой-то болезненной ранимостью, включающей в любом нормальном мужике потребность защитить более слабого?

Если бы я не знал, что девчонка принимает участие в экспедиции по квоте от университета, я бы подумал, что она от кого-то скрывается – такое в ней чувствовалось напряжение. И страх. Впрочем, может, именно так все и было? Я замер с ключом в руке. Перед глазами снова всплыло ее лицо – бледное до синевы, с расширенными зрачками. Если бы меня в тот момент спросили, какого цвета были ее глаза, я бы ответил, что они были цвета отчаяния.

Так не реагируют просто на неприятного человека. Это мышечная память – не иначе. Она свойственна лишь людям, которые долгое время живут в ситуации реальной угрозы. Я видел что-то похожее у парня из отцовской охраны. Бывший военный с ПТСРом после какой-то горячей точки. Странно, что у Аурики примерно такой же взгляд.

Шумно выдохнув, я полез обратно к трубе.

Что с ней сделал тот мужик из голосовых? Слов я почти не разобрал. Но из обрывков, что до меня долетели, картинка складывалась так себе. Может, ее преследовал сталкер? Конченый бывший, который решил, что она – его собственность? Сейчас таких до хрена развелось. Мне сто раз попадались в трендсах жалобы девчонок на то, что их преследуют, караулят, угрожают, а полиция только руками разводит: «Ну, он же вас пока не убил». Раньше я в это дерьмо особенно не вникал. Честно говоря, казалось, что половина этих историй раздута ради просмотров. Но сейчас… Сейчас перед глазами стояла не абстрактная жертва сталкинга. А конкретная девочка, и это все меняло.

Если, конечно, я не ошибся.

Такая вероятность тоже была.

В конце концов, с Аурикой мы были знакомы меньше суток. Может, просто у нее какой-нибудь РАС, или нервная система, как у белки под мухоморами, или патологическая брезгливость.

Но внутреннее чутье упрямо твердило другое все двенадцать часов, что длилась моя рабочая смена. Двенадцать часов жары, грохота железа и непрерывной вибрации, от которой ближе к концу стало казаться, что даже сердце стучит в такт двигателям. К полуночи я уже еле переставлял ноги. Плечи ломило. Ладони саднило. Футболку можно было выжимать.

Судно мотало все сильнее.

Дядя Гриша мрачно предрекал, что к утру море разойдется сильнее, а значит, к обеду в лежку будет уже полкорабля.

Когда нас, наконец, отпустили, я выглядел как шахтер. Голова гудела. В ушах стоял металлический звон.

В каюте первым делом стянул пропахшую потом и маслом одежду и полез под душ. Горячая вода ударила по плечам. Я уперся ладонями в стену и прикрыл глаза. Господи. Как же хорошо. С меня будто смывалось все разом: жара, раздражение, вонь машинного отделения. Но не мысли об Аурике.

Я провел ладонью по мокрому лицу, в очередной раз задаваясь вопросом, с хрена ли меня вообще волнуют чужие проблемы? С психом выключил воду, быстро вытерся. Натянул чистую футболку и серые спортивные штаны.

Надо было ложиться, ведь до подъема оставалось не так уж и много времени. Нормальный человек именно так бы и сделал. Я же вместо этого зачем-то вышел в коридор и поперся к каюте Аурики, расположенной вообще в другой стороне корабля.

У ее двери горела тусклая полоска света. Я постучал.

– Аурика?

За дверью что-то глухо стукнуло. Потом послышалось шуршание.

– Кто там?

– Это я. Дава.

Замок щелкнул далеко не сразу. Дверь приоткрылась, но в нее едва ли можно было просунуть ладонь. Впрочем, даже через эту щелочку я как-то умудрился рассмотреть Аурику. Выглядела она до того хреново, что мелькнула мысль сгонять за врачом.

– Ты живая вообще? – хмуро спросил я.

– Не уверена…

Голос у нее был сиплый. Она уже даже не пыталась храбриться. Я вытянул шею и заглянул ей через плечо. На полу стоял тазик. На столе бутылка воды.

– Слушай, – почесал в затылке, – ты бы не закрывалась. Вдруг что…

Смуглянка судорожно сглотнула. А когда очередной приступ тошноты отступил, прислонилась плечом к косяку и просипела:

– Шутишь? Тут под сотню мужчин. Откуда мне знать, что у них в башке?

Серьезно? Меня конкретно так приложило… И самими ее словами, и обреченным спокойствием в ее голосе. Я открыл рот, но так и не нашелся с ответом. В конце концов, обычно девушки рядом со мной опасались максимум разбитого сердца. А эта… Эта явно привыкла бояться по-настоящему.

Корабль качнуло. Аурика побледнела еще больше и прикрыла глаза.

– На ужин были котлеты. Тебе принести? – спросил я невпопад, не найдя более изящного способа сменить тему.

Аурика округлила глаза, схватилась за горло, крутанулась на пятках и помчалась к тазику. Черт. Я рванул за ней, дверь захлопнулась. Уселся рядом с болезной на пол и уже привычно подхватил ее волосы.

– Слушай… – заметил я. – Может, мне остаться?

– Это еще зачем?

– Да господи, не затем, о чем ты подумала. Просто мало ли. Тебе хреново. Вдруг сознание потеряешь или что-то еще. Трогать тебя не буду, – отполз, выставляя перед собой руки.

– Не надо. Спасибо, конечно. Но со мной все хорошо.

– Ага. Конечно.

Она упрямо вскинула подбородок.

– Ты не будешь со мной спать. Не выдумывай.

Я цокнул, обвел ее каюту, а потом и саму Аурику говорящим взглядом и, щедро сдобрив собственный голос ядом, заметил:

– Думаешь, что я мог бы на тебя покуситься?

На бледном лице Аурики разлился румянец. Она со стоном повалилась на койку. Я сел рядом.

– Нет!

Я потер лицо ладонью, гадая, на кой черт мне это надо. И злясь на себя, рявкнул чуть резче, чем собирался:

– Я просто посижу рядом. Клянусь, ты в безопасности.

Она ничего не сказала. Только глянула на меня как-то странно. И свернувшись калачиком, прикрыла глаза.

– Вот и славно. Попробуй уснуть, – сказал я. – Так будет легче это все пережить.

Аурика фыркнула. Потом вдруг посмотрела на меня из-под растрепанных волос.

– Ты странный, Тарханов. Очень и очень странный.

– В твоих устах это звучит почти как комплимент.

Она еще пару секунд держалась. Но будучи настолько истощенной, довольно быстро сдалась. Я видел момент, когда это произошло. Момент, когда ее тело обмякло, а лицо разгладилось. Аурика вырубилась просто в один момент. Будто кто-то выдернул подключенный к ней провод из штекера.

Следуя своему обещанию, я еще какое-то время посидел на стуле, слушая шум моря и тяжелое дыхание корабля. Потом посмотрел на нее, катающуюся туда-сюда по койке. Сообразил, что так она вряд ли выспится. Да и я на своем стуле тоже. После чего замотал ее в одеяло – чтобы Аурике и в голову не пришло, что я ее трогал, и прилег рядом, зафиксировав ее маленькое тельце своим большим и тяжелым.

Аурика даже не пошевелилась – так ее вымотал этот день. Я уставился в ее лицо. То, насколько заострились черты ее лица, было видно даже в тусклом свете подсветки над койкой. По-хорошему, ей бы не мешало выпить какой-нибудь поддерживающий состав типа регидрона, но минералка, которой ее угостили, тоже вроде бы подходила для этих целей. Так что я устроился поудобнее, насколько это было возможно в таких условиях, загнав Аурику себе под бочок и уткнувшись носом в ее темные непослушные волосы, отрубился.

Чтобы проснуться под утро от ее диких воплей.

Я подскочил раньше, чем вообще понял, где нахожусь. Спросонья не так-то просто было понять, что происходит.

– Нет! Не трогай меня! Не надо! Костя, пожалуйста…

Черт. Аурика с такой силой дернулась, что едва не свалилась с койки. Чтобы не упасть, я машинально схватил ее поперек одеяла и, конечно, только сильнее ее напугал. Аурика завизжала. И как дикий зверь впилась зубами мне в руку. От ужаса, написанного у нее на лице, у меня встали волосы дыбом.

– Тихо! Да тихо ты…

Я перехватил ее руки и инстинктивно закрыл ладонью рот, опасаясь, что она перебудит всех, кому удалось заснуть. Бросил на нее строгий взгляд и отшатнулся. Потому что никогда не видел в человеческих глазах такого животного ужаса.

– Тс-с-с… – быстро прошептал я, стараясь говорить как можно спокойнее. – Это я. Давид. Ты в безопасности. Перестань орать. Дай знать, что ты поняла!