Глава 7

Аурика

Обед я, конечно, пропустила.

То есть технически я не соврала Давиду, сославшись на дела. Мне действительно нужно было сделать кое-что важное: прийти в себя. И уже на трезвую голову проанализировать свои реакции на Тарханова. Это странное, щекочущее под ребрами чувство, напоминающее… радость?

В конце концов, я все-таки вернулась внутрь, но не потому, что я решила присоединиться к Давиду. О, нет. Я, напротив, дала себе обещание держаться от него подальше. Потому что рядом с ним мои эмоции начинали вести себя совершенно непредсказуемо.

Это раздражало. Сбивало с толку. Пугало гораздо сильнее, чем я готова была признать. Ведь я привыкла понимать собственные реакции. Слишком много от этого зависело. Страх я узнавала мгновенно. Тревогу тоже. Недоверие. Настороженность. Отвращение. Эти чувства давно стали для меня чем-то вроде внутреннего компаса, по которому я и двигалась.

В ситуации с Давидом эта система почему-то давала сбой. По всем законам логики я должна была его опасаться. Он был мужчиной. Физически сильным большим мужчиной, которому, случись что, я ничего не могла бы противопоставить. И, тем не менее, по какой-то абсолютно неведомой мне причине я настолько рядом с ним расслабилась, что даже смогла уснуть! И как бы мне не хотелось списать это на усталость, я понимала, что будь на месте Давида Костя, я бы не смогла этого сделать, даже если бы от того, насколько я высплюсь, зависела моя жизнь.

Странно. И страшно. Я потерла переносицу. Может, все дело в благодарности? Он помог мне, когда меня выворачивало наизнанку. И ничего не попросил взамен.

Нет. Все же благодарность ощущалась совсем иначе. Она не заставляла вспоминать чужие глаза. И не будила идиотского желания улыбнуться.

Стоп. Я резко остановилась посреди коридора. Улыбнуться? Серьезно?! Из-за мужчины? Да ну, бред какой-то. Скорее всего так на меня влияли последствия обезвоживания. Или кислородного голодания. Или качки. Наверняка этому имелось какое-то иное объяснение, чем самое очевидное, которое я даже не хотела к себе подпускать – таким абсурдным и невозможным оно казалось.

В конце концов, не мог же он мне понравиться?

Мне, той, кто не мог уснуть, не убедившись, что дверь заперта на замок. Той, которая вздрагивала от резких движений и нередко просыпалась от собственных криков?

Каковы шансы у такой бедолаги влюбиться? Никаких. Тут бы просто выжить…

Поэтому решительно затолкав все эти мысли куда подальше, я толкнула дверь лаборатории. Пахнуло спиртом, пластиком, морской водой и какой-то химией, от чего мой желудок недовольно дернулся, а я, наоборот, замерла, чтобы меня опять не стошнило. Ведь тут только стоит начать…

Переждав приступ, я двинулась дальше, подивившись тому, насколько тесно здесь стало, после того, как мы разложились. Кажется, теперь на каждой поверхности стояли какие-то коробки, штативы, подписанные контейнеры, рулоны этикеток, ноутбуки и пакеты с одноразовыми перчатками. Судно качало, поэтому все важное оборудование было прикреплено к столам ремнями.

– О, живая! – обрадовался Денис, высунувшись из-за коробки с пробирками.

Я внутренне напряглась. Не сильно, но достаточно, чтобы это отметить. Денис, кажется, тоже что-то почувствовал, потому что его улыбка слегка увяла.

– Я это… – он неловко поправил очки. – Насчет вчерашнего. Ну, когда тебе плохо стало. Я не хотел… в общем, если я тебя напугал, извини.

Признаться, это было весьма неожиданно. Обычно люди не извинялись за то, что перешли мои границы. Напротив, они обижались, если я пыталась их обозначить. Вот почему я далеко не сразу нашлась с ответом.

– Ничего, – сказала я наконец. – Ты же хотел помочь.

– Хотел, – кивнул Денис. – Но получилось так себе. Выводы сделал. Впредь можешь рассчитывать исключительно на вербальную поддержку. Ну и доставку воды.

Я невольно усмехнулась.

– Как по мне, это вполне допустимый уровень сервиса.

Денис заметно выдохнул. И сразу стал почти прежним – суетливым и немного нелепым.

– Кстати, тебя Геннадий Сергеевич искал. Сказал, если выживешь, приступай к маркировке.

– Кайф. Если выживешь… – сморщив нос, я передразнила Дениса, чтобы избавиться от остаточного напряжения между нами.

– Добро пожаловать в наш душевный отзывчивый коллектив.

Я усмехнулась. Надела перчатки и прошла к свободному краю стола.

Мой первый настоящий рабочий день в экспедиции начался с коробки пустых колб, листа с кодами станций и перманентного маркера, который испускал настолько ядреный аромат, что у меня слезились глаза.

Задача выглядела простой: на каждый контейнер нужно было наклеить этикетку с номером станции, горизонтом отбора, датой, временем и типом анализа. Вода с поверхности. Вода с пятидесяти метров. Донная проба. Фитопланктон. Микропластик. Химия. Дубли.

В реальности это напоминало тест на вменяемость. Потому что коды отличались одной цифрой, стол качало, маркер норовил укатиться в неизвестность, а Денис каждые три минуты вспоминал, что забыл что-то важное.

– Только не перепутай С-12 и С-21, – предупредил он. – В прошлой экспедиции перепутали, знала бы ты, какой поднялся кипиш. Хуже было, только когда Мирон уронил пробу донных осадков в суп.

Я подняла взгляд.

– В суп?

– В борщ, если быть точным. Очень трагичная история. Для борща.

– А для науки? – улыбнулась я.

– Для науки тоже. Но борщ жалко сильнее. Он в тот день особенно удался.

Отсмеявшись, я аккуратно подписала очередной флакон и тут же потянулась за следующим. Работа действительно затягивала.

Сначала я просто механически переносила цифры. Вскоре начала понимать систему. После – замечать, где в списке не хватает пары дублирующих проб. А потом поймала ошибку в кодировке: один и тот же номер станции стоял сразу у двух разных глубин, хотя по схеме должен был отличаться последней буквой.

Я постучала пальцем по листу.

– Денис.

– М-м?

– Здесь ошибка.

– Где?

Он склонился над таблицей так близко, что я по привычке чуть отодвинулась. Денис тут же замер. И сам сделал шаг назад. Вот так, наверное, и должны вести себя нормальные люди. Заметил, что другому некомфортно, – отошел. Просто отошел, мать его.

Как мало, оказывается, нужно, чтобы не быть мудаком.

– Вот, – я заставила себя вернуться к таблице. – Станция В-14 повторяется. Но здесь придонный горизонт, а здесь поверхностный. По схеме должно быть В-14D и В-14S. Если я правильно поняла задачу, в противном случае в базе подтянутся не те данные.

Денис нахмурился.

– Погоди…

Он вытащил планшет, открыл электронный маршрутный лист, сверился.

Потом посмотрел на меня уже совсем иначе.

– Офигеть. Ты права. Мое восхищение!

– Да ладно тебе, – смутилась я.

– Нет, серьезно. Я этот лист три раза прогнал!

– Значит, ошибку мог выявить лишь человек с морской болезнью.

– Думаешь, тошнота обостряет внимательность?

– Если так, к концу рейса я стану гением.

Денис засмеялся и унес лист Геннадию Сергеевичу, чтобы через пару минут вернуться уже вдвоем.

– Ну, и где наша королева маркировки?

Я подняла руку.

– Да ладно вам. Я случайно заметила.

– Способность замечать то, что другие не видят – самый ценный навык в любой научной работе. Молодец.

Почему-то от этого простого «молодец» у меня в груди стало тесно. Я давно не слышала искренней похвалы. Похвалы, после которой мне не захотелось бы с подозрением оглянуться, чтобы узнать, чего от меня ждут взамен.

– Спасибо, – сказала тихо.

– Денис, исправь маршрутный лист. Аурика, раз глазастая, будешь проверять все этикетки. Есть возражения?

– Никак нет.

Мой голос осип. Как же странно… И как сладко, оказывается, ощущать себя частью слаженного коллектива. Раньше я об этом даже и не задумывалась. Человек вообще удивительно быстро привыкает к одиночеству. Сначала это кажется временным. Потом удобным. Потом безопасным. А потом вдруг выясняется, что одиночество на самом деле многого тебя лишает. Последние годы моя жизнь все сильнее сжималась вокруг Кости. Я почти перестала общаться с людьми, никого не подпуская к себе. И только сейчас, кажется, начала понимать, как много я недополучала, замыкаясь в собственных страхах.

Геннадий Сергеевич кивнул и вышел. Лаборатория вернулась к своей обычной жизни. Денис склонился над таблицей глубин, бурча под нос, что, скорее всего, датчик в прошлый рейс безбожно врал. Я вернулась к своим баранам.

За иллюминатором плескалась синяя вода. Судно негромко поскрипывало. Работали вентиляторы. Щелкали клавиши ноутбуков. Я смотрела на это, все сильнее проникаясь происходящим и радуясь тому, что здесь никто не следил за каждым моим шагом. Не перепроверял по сто раз, стоя над душой, каждое сказанное слово. Мне просто доверяли. Мне и моим компетенциям. Доверяли по умолчанию. Хотя я никак еще не успела себя проявить. Никому бы и в голову не пришло проверить мой телефон или потребовать отчета, где и с кем я находилась в рабочее время. Никто не пытался контролировать, как долго я смотрю в окно. Странно, какие мелочи начинаешь ценить, когда долго живешь под неусыпным контролем.

– Аурика!

Я вскинула голову.

– М-м?

– Ты этикетку вверх ногами наклеила.

– Черт.

– Не переживай, – хмыкнул Денис. – Это уже научная традиция. Кто в первый рейс не испортил десяток этикеток, тот вообще в море не ходил.

Я покачала головой и потянулась за новой наклейкой. И вдруг обнаружила, что улыбаюсь! Не натянуто, и не из вежливости, а вполне себе по-настоящему. Да так широко, что отвыкшие от того мышцы ныли.

За работой время пролетело неожиданно быстро. Постепенно лаборатория пустела и наполнялась снова. Кто-то уходил на перекур, кто-то, наоборот, возвращался с палубы, кто-то приносил новые коробки. Я проверяла маркировку, исправляла мелкие ошибки и все больше втягивалась в этот ритм. Даже качка будто отступила на второй план и особенно меня не терзала.

Правда, к вечеру выяснилось, что я все же поторопилась с выводами. Стоило мне отвлечься от работы, как желудок тут же напомнил о себе. Сначала осторожно. Потом настойчивее. Я замерла над очередной коробкой и прислушалась к ощущениям. Странно. Меня мутило, да, но как-то иначе. И только когда в животе совершенно неприлично заурчало, до меня, наконец, дошло, что я банально проголодалась!

От этого открытия захотелось одновременно рассмеяться и расплакаться от облегчения. Потому что тошнота – это то единственное, что отравляло мне эти невероятные дни…

Словом, к ужину я пришла одной из первых. Кают-компания встретила меня непривычной тишиной. Лишь тетя Зина гремела посудой за раздаточной стойкой.

– Пришла! – обрадовалась она. – А я уж думала тебе в нумера нести. Не дело это, что мою подопечную ветром носит…

Вот как. А я не думала, что тетя Зина меня запомнила.

– Желаете меня откормить? – хмыкнула я.

– Мечтаю! – улыбнулась повариха. – Но сегодня у нас щадящее меню. Столько народу слегло. Что ты…

Щадящее меню оказалось вполне человеческим. Картофельное пюре. Паровая рыбная котлета. Кусок белого хлеба. Огурцы. И компот из сухофруктов.

Я посмотрела на поднос. Потом на тетю Зину. Потом снова на поднос. Качнулась с носков на пятки.

– А можно еще одну котлету?

– Вот это правильный разговор! – просияла она.

Через минуту я с полной тарелкой сидела у иллюминатора и смотрела на темнеющий океан, с жадностью уплетая вкуснейшие столовские харчи. За стеклом медленно гасло солнце. Цвет воды густел, обретая чернично-охровые оттенки. Горизонт растворялся в сумерках. Я как раз собиралась приступить ко второй котлете, когда на мой стол легла длинная тень.

Подняв голову, я увидела Тарханова.

– Ого, – присвистнул он. – Да ты, смотрю, выздоравливаешь.

– Угу. Пополняю стратегические запасы, – кивнула я, похлопав себя по прилипшему к позвоночнику животу.

– Вот это правильно. – Давид уселся напротив и потянулся за хлебом. – Ну? – спросил он. – Как прошел первый рабочий день?

Неожиданно для самой себя я улыбнулась.

– Прекрасно. Просто потрясающе.

– Серьезно? – недоверчиво спросил он.

– Серьезно.

Я рассказала про перепутанные станции. Про маркировку. Уже в конце своей сбивчивой эмоциональной речи поймав себя на том, что, похоже, мне хотелось тем самым произвести на него впечатление, и не абы как испугавшись этой крамольной мысли.

– Что ж… С первым полноценным рабочим днем тебя, Аурика. Это нужно отметить, – сказал Давид, чокаясь о мой стакан своим стаканом с компотом. – Приходи сегодня на нос часам к десяти.

– Зачем? – насторожилась я.

– Так ведь отмечать. Я прихватил с собой бутылку коньяка.