Глава 33

Мерф Я застряла в чужом доме, который никогда не смогу назвать своим. Даже учитывая то, что вскоре меня заставят носить чужую фамилию. А мысль о том, что мне еще и придется раздвинуть ноги перед Фрэнком Готти, заполняет внутренности гнилью отвращения до самых краев. Меня душат эти стены, я хочу свободы от гребаного безумия. Но это невозможно, ведь я родилась в безумном мире, и из него нет выхода. Вот только почему мне так сложно смириться с этим клеймом? В окно проникают первые солнечные лучи, а я по-прежнему не могу найти в себе силы заснуть, потому что всякий раз, закрывая глаза, я вижу подвешенное тело любимого человека. Это заставляет меня каждую ночь пропитывать подушку своими слезами, а я не люблю их. Слезы делают меня размазней, и, кажется, от моей внутренней «каменной леди» скоро ничего не останется. Я уже битый час сижу перед туалетным столиком, монотонными движениями расчесывая волосы и напевая себе под нос тягучую колыбельную, в то время как из отражения на меня смотрит совершенно незнакомая девушка: с усталым взглядом, замученная, с пролегшими темными кругами под глазами и бледным безжизненным лицом с обветренными губами, но все равно что-то знакомое в ней есть. Наверное, так и выглядит поражение. Сломленный человек. Знаю, Фрэнку нравится за мной наблюдать. Нравится ломать меня. И он отлично с этим справляется, не давая ни единого ответа, а вопросов в моей голове с каждым днем возникает только больше. Я задыхаюсь ими. Задыхаюсь от всего происходящего. В конечном счете мои мысли смешались в единое месиво. Непонятное и сумбурное. И хоть внешне, для Готти, я стараюсь держать маску сильной женщины, внутри, терпя всю боль, ползу на коленях со слепой надеждой: он жив. И это сродни наказанию, потому что сомнений в том, что они добили его, нет. Это сводит меня с ума. Ведь я ни на секунду не переставала думать о Гекторе. О его сильных руках, так нужных мне губах и запахе, родном и теплом. Но единственное, что мне оставили, — холодную пустоту воспоминаний о нем. Я разорвана на части. Разбита вдребезги. Слабая. Ничтожная. Я больше не хочу бороться. Больше не вижу смысла. Устала. И убежать от самой себя оказалось невозможным. Вздрагиваю, роняя из рук гребень, когда дверь с грохотом врезается в стену. Кажется, даже окна завибрировали от силы удара, когда на пороге появляется взбесившийся Фрэнк. Ублюдок. Наступает короткая пауза, которую нарушает лишь шумное дыхание Готти. Мне не нравится молчать в его компании. Поэтому собрав всю свою храбрость, я с напускным спокойствием выдерживаю его испепеляющий взгляд черных глаз, горящих в отражении зеркала. — Выйди, я не одета, — произношу с невозмутимым видом и как ни в чем не бывало тянусь за халатом, чтобы прикрыть частичную наготу, изо всех сил игнорируя расцветающий в животе страх. Я каждый день ждала, что он воплотит свою угрозу в реальность, но Готти словно нарочно оттягивает мою казнь. Заставляет мучиться в агонии угнетающих мыслей, исчезая рано утром и появляясь только поздней ночью. Я даже не хочу знать, чем он все это время занимался и что так разозлило этого мудака. — Твой папаша, видимо, совсем тебя не любит, малышка, — грубо цедит он, внезапно оказавшись рядом со мной. А через мгновение на затылке вспыхивает жжение, прежде чем меня рывком ставят на колени, одной рукой удерживая за волосы. Вторая рука Готти резкими движениями расстегивает брюки и достает член под звуки бряканья ремня. Ни за что! Плотно сжав челюсти, бросаю на него исподлобья злобный взгляд. Но, видимо, этому психу нравится мое упрямство. — Злись, мне нравится в тебе это больше всего, малышка. И не прекращай брыкаться, даже когда я буду напоминать тебе, кому ты принадлежишь, — Готти сильнее сжимает мои волосы в кулак, оттягивая мою голову назад. Из меня вырывается тихий стон боли, но я с прежним упрямством смотрю в его искаженное гневом лицо. — Открой рот, дорогая, мой член хочет домой. Чувствую, как угли раздражения уже вовсю выжигают во мне дыру ярости, подобную бермудскому треугольнику. Я лучше сдохну или отгрызу его гребаный пенис, чем впущу его к себе в рот. — Отсоси себе сам, — огрызаюсь я вопреки колючему чувству страха, отчего его темные глаза вспыхивают опасным блеском. — Мой отец никогда не встанет перед тобой на колени, сколько бы ты ни толкал в меня свой вялый перчик. — Челюсти Фрэнка сжимаются до заметного скрежета, а я продолжаю подливать масла в огонь. — Если ты считал, что сможешь использовать меня против отца, то ошибся, Фрэнк. Мафия превыше всего, ты забыл? — цитирую шепотом, наполненным презрением, после чего мужские пальцы до боли впиваются в мои щеки и силой поднимают меня на ноги. — Ты настолько нуждаешься в моем члене, что не можешь заткнуться? Сардоническая ухмылка озаряет лицо Готти, когда он обхватывает мою шею и рывком притягивает к своим губам. Я чувствую запах ликера и сигарет, но слова, сорвавшиеся с его губ, оказываются более ядовитыми, чем все, что от него когда-либо исходило: — Твоя мать трахалась с моим отцом, — сердце пропускает сильнейший удар, однако подонок не намерен останавливаться. — Аластер наивно полагал, что сможет через нее получать нужную информацию о нашем синдикате, но когда твоя мать воспылала чувствами к моему отцу и предала твоего, О’Доннелл не выдержал и лично придушил шлюхастую сучку. Иронично, не правда ли? Столько лет строить из себя страдающего вдовца и отца-одиночки. Не в силах слушать его мерзкий голос, я принимаю попытку ударить Готти по лицу, но он умело перехватывает мои руки и грубо заводит их мне за спину. — Думаешь, почему он сосватал тебя в нашу семью? — его губы едва не касаются моих. — Аластер не оставлял своих попыток пробраться на чужую территорию. До тех пор, пока не узнал, что сын схватил вражескую пулю. Пока не узнал, что это я пристрелил паренька. — Дыхание перехватывает, а слезы предательски застилают мой взор, и я дергаюсь в отчаянной попытке увеличить дистанцию с этим ублюдком. Тщетно. — Проблема в том, что моя семья не меньше хочет избавиться от вашей. И мы почти у цели, потому что скоро от империи О’Доннелл ничего не останется, малышка. Он проводит языком по моим губам, и я кусаю его со всей своей ярой любовью к ублюдку. Его стон заполняет все вокруг, прежде чем я сжимаю челюсти, чувствуя привкус крови. Его крови. Но через жалкое мгновение мой рот наполняется уже собственной, и от жесткого удара, прилетевшего мне прямо в челюсть, я валюсь на пол и едва не разбиваю себе нос о туалетный столик. — Приведи себя в порядок, — он невозмутимо поправляет свои брюки. — Завтра мы объявим о нашей помолвке. И я проявлю великодушие, позволив тебе в последний раз пообщаться с отцом. Думаю, вам будет о чем поговорить в виду новой информации.