Глава 35

Мое сердце бьется как барабан, громко и быстро, губы еще хранят жар его поцелуя, а тело сотрясает крупной дрожью. Неизвестность страшит, и больше всего на свете я сейчас хочу вернуться в объятья Гектора и не чувствовать сковывающего душу страха за его жизнь. Потому что с каждой секундой этот страх просачивается сквозь каждый сантиметр моей плоти и оседает там, где никто и никогда не достанет его. Это под силу только мне. И если я хочу попытаться помочь нам, то должна выдрать все эмоции с корнем и руководствоваться холодным рассудком. Но как? Снаружи я непоколебимо держу непроницаемую маску храбрости, но внутри тревожный шторм разрушает все до невидимых останков. Внутри посреди руин осталась только маленькая девочка Динь, которая смотрит на все происходящее большими от ужаса глазами. Она окружена мороком паники и отчаяния. Она подавлена и растеряна. И я вместе с ней. Мы устали быть сильными, устали бороться. И сейчас, ощутив на ничтожное мгновение чувство облегчения, я вновь захлебываюсь нервным напряжением. Ведь, только что обретя любимого человека и надежду на исцеление его теплом и близостью, он снова оставил меня одну. Одну и напуганную. За него. Резкий звук, донесшийся из глубины коридора, вынуждает меня выбраться из печальных размышлений, а приближающийся топот шагов подталкивает на принятие незамедлительного решения. Нужно действовать. Времени на самокопание у меня нет. Убираю пистолет дрожащими руками под плотную резинку чулков и, оглядываясь, выхожу из коридора, но понимаю, что нервы на пределе и в таком виде мне нельзя попадаться Готти на глаза. Поэтому, не дожидаясь нашей встречи, я заставляю свои ноги шевелиться. Воздух так тяжел, что едва достигает легких. Дыхание ломает грудную клетку, но я упрямо стараюсь этого не замечать. Сглотнув ком тревоги, я быстро проскальзываю на трясущихся ногах в длинный холл, который приводит меня к уединенному балкону. Пять минут. Мне нужно всего лишь пять минут на свежем воздухе. В тишине и полном одиночестве, И только спустя пару мгновений у меня все-таки получается взять себя в руки. Но уйти с балкона я не успеваю. — Ты всегда была слишком сильной и волевой личностью для девушки, — раздается позади меня хриплый голос отца, и я прикрываю веки, не готовая сейчас видеть его. Только не сейчас. Не тогда, когда вокруг витает опасность и все мои мысли сконцентрированы на одном-единственном человеке. На Гекторе. — Я никогда не ценил в тебе эти качества, но именно благодаря им даже в плену врагов ты выглядишь королевой. — Такой меня воспитал ты, — говорю слишком тихо, сжимая ладонями кованые перила. — И я горжусь этим, — его шаги затихают, и оголенной спиной я могу почувствовать присутствие отца в шаге от меня, ощутить касающийся кожи дым. Прикрываю глаза и даю себе минуту, впитывая в себя запах терпкого и ароматного табака, прежде чем повернуться и встретиться взглядом с отцом. С родным лицом самого близкого человека. Он выглядит уставшим, морщины вокруг глаз стали еще глубже, а борода прибавила еще не один седой волос, и это не может не печалить меня. Я все это время пыталась понять, почему отец так отдалился от меня. Что могло быть важнее любви к дочери? Но я ни разу не задумывалась о том, что все это время испытывал он. Как переживал нашу разлуку? И лишь сейчас, глядя в измученные глаза родителя, я вижу скрытую ото всех зияющую дыру боли и понимаю, что ему тоже было нелегко. Но почему, когда у нас есть возможность все исправить, мы оба продолжаем вести себя как два абсолютно чужих человека? В последние месяцы нас обоих изрядно пошвыряло по жизненным ухабам. И теперь, в молчаливой тишине, я отчаянно пытаюсь позволить той пропасти, что пролегла между нами, затянуться. Но в нашем случае пропасть исчезнет только тогда, когда мы найдем в себе силы быть честными друг с другом. Как жаль, что между нами оказалось слишком много секретов. И, пока мы молчим, я пытаюсь сама найти ответы на жужжащие в голове вопросы: Что он сделал с мамой? И он ли сделал? Почему два синдиката так яро ненавидят друг друга? Что послужило причиной этой войне? И могу ли я после всего доверять своему отцу? Кому я вообще могу доверять? Все то время, пока я пыталась выдавить из себя хоть что-нибудь, отец молчал и рассматривал меня, явно отмечая на моем лице пару свежих синяков, заметных при свете фонарей. От увиденного он мрачнеет прямо на глазах, а потом его оценивающий взгляд задерживается на моем пальце, где сияет кольцо, подаренное Готти. — Мерф, — он качает головой и вставляет трубку между губ. И тут я понимаю, что это та самая трубка, которую я ему подарила, отчего в груди все затапливает теплой лавиной надежды. Каким бы скрытным он ни был, сейчас папа отчетливо дает мне понять, что он дорожит мной. Но все же я должна задать ему терзающий меня вопрос. Должна с ним поговорить, иначе сойду с ума. — Это правда, что ты убил маму? Эти слова бьют его хлыстом, вижу это по почерневшему взгляду и дернувшемуся кадыку. — Послушай, милая. — Отец тяжело вздыхает. — Я не хороший человек и унес не одну жизнь этими руками, особенно за время, пока пытался защитить тебя, — он качает головой, крепче сжимая зубами мундштук трубки, не пытаясь скрыть в своем голосе злобу. — Но я слишком любил твою мать. И никогда бы не причинил ей вреда! — Расскажи мне! — требую. — Расскажи, папа! Я хочу знать все! Что произошло между тобой и Готти?! — Пойдем, прогуляемся, — отец протягивает мне руку, но я медлю с ответом. — Не переживай, Фрэнк дал мне время проститься с тобой. Проститься? Дал время? Что этот итальянский козел возомнил о себе? Обещаю, я положу на алтарь свободы голову этого ублюдка, если он тронет моего отца. — Он не убьет тебя! Отец издает хриплый смешок, даря ложное чувство облегчения. — Конечно он этого не сделает. — Но потом добавляет серьезным тоном. — Пока не сделает. Я прекрасно понимаю, о чем говорит отец: гребаный Фрэнк Готти оказался прав, он уничтожил империю О’Доннелл. Сейчас передо мной стоит мужчина, который чувствует себя поверженным, и он не в силах это скрыть от родной дочери. Наплевав на все, я сама бросаюсь в объятья отца и до боли сжимаю его, уткнувшись носом в его прохладную шею. — Я не позволю, — шепчу дрожащим голосом. — Не позволю причинить тебе вред. Не спасай меня, пап, не нужно. — Прекрати, Мерф, — с надрывом выдает отец, выдавая свое напряжение, после чего отстраняет меня за плечи. — Это не твоя война, девочка. Уже все решено. И теперь единственное, что я вправе просить у тебя, это один танец. Подари своему старику этот вечер. В носу начинает печь, и в груди от острой боли спирает так, что горло раздирает от нарастающего кома. Он прощается со мной? — Па-а-ап? — сквозь слезы. — Что ты задумал? — Ничего, что могло бы навредить тебе. — Тогда почему мне кажется, что ты прощаешься со мной? — Так и есть, милая, — отец проводит ладонью по моей щеке, но я не позволяю убрать ее, схватив и прижав сильнее к своему лицу, наплевав на то, что уже тону в потоке собственных слез. Что, черт возьми, происходит? — Скоро ты все поймешь.