Глава 40 Илиана

Все вокруг оглушительно гремит. Звон стекла, крики, резкие удары сливаются в один кошмарный звук. Я сижу на полу, прижав колени к груди, сердце вот-вот вырвется наружу. Меня трясет, как в лихорадке.

— Всем лежать! Мордой в пол! Работает спецгруппа!

Врываются люди в черной форме. Маски, балаклавы, автоматы, как в каком-то боевике, но я не в кино. Это все реальность и мне дико страшно. Хочется закричать, но горло сжимается. В груди будто завязали узел.

Орет кто-то другой, стулья падают, в воздухе висит паника. Вижу, как Тихомира валят на пол. Его лицо искажено, но он борется. Я не могу отвести взгляд. Он единственный, кому я могу доверять в этом аду. Его прижимают к полу, и я кричу. Я сама не слышу себя, но горло саднит.

Пытаюсь отползти назад, но ноги будто ватные. Все тело отказывается подчиняться. Я замираю, и вдруг рядом появляется мужчина.

Он как будто из другого мира. Костюм. Идеальная осанка. Холодные глаза. Власть и сила сквозят в каждом его движении.

— Ты Илиана? — голос ровный, спокойный, скребет, как нож по стеклу.

— Да… — выдыхаю я, срывающимся голосом. Пальцы дрожат, ладони вспотели.

— Меня зовут Аркадий Владиславович. Я отец Ани.

Господи… Это тот самый. Облегченно выдыхаю. Он протягивает мне ладонь и помогает подняться на ноги.

— Пожалуйста, отпустите их… Они ни в чем не виноваты… — шепчу умоляюще. — Они просто хотели помочь.

Аркадий Владиславович только качает головой. В его глазах застывший лед. Аркадий присаживается рядом с Тихомиром, хватает его за волосы и приподнимает голову, заставляя смотреть на него.

— Ай! — Тих морщится от боли и хищно оскаливается.

— Я тебе что говорил? Не вмешивайся.

— Да пошел ты, — рычит Горский и клацает зубами, а я снова вздрагиваю.

— Щенок, — Аркадий снова усмехается. Спокойно и жестко одновременно.

Все внутренности покрываются тонкой коркой льда, а зубы стучат без остановки.

— Ладно, отпусти этих «героев», — кивает он на наших парней. — Остальных забираем с собой. А ты, — поворачивается ко мне. — Едешь с нами, пишешь заявление и даешь показания.

— Она без меня не поедет, — голос Тихомира режет воздух. Упрямый и несгибаемый.

Я смотрю на него с болью и благодарностью.

— Теперь еще и адвокат? — Аркадий снисходительно закатывает глаза. — Ромео и Джульетта прям. Хорошо. Все за нами.

Тихомир сгребает меня в объятия и прячет на своей груди. Вдыхаю его запах и зажмуриваюсь. Он рядом, несмотря ни на что.

— Пойдем, Воробушек, — шепчет мне в макушку. — Не будем злить нашего нового друга.

Ночь пахнет холодом и тревогой. В салоне машины тихо, но воздух дрожит от напряжения. Мы с Тихомиром едем в его машине. Парней отпустили по домам, но они, конечно, рванули в какой-то клуб. Мы вдвоем. Тих за рулем, я рядом, вжавшись в кресло, смотрю в темное окно. Машина скользит по улицам, а в груди до сих пор дрожит страх.

Я не могу успокоиться. Вцепляюсь в ремень безопасности так, что костяшки белеют.

— Все хорошо, — глухо говорит Тихомир, не отрывая взгляда от дороги.

Я молча киваю, принимая его поддержку.

Отделение освещено белым светом. Слишком светло и от этого еще страшнее. Мне предлагают воду. Я отказываюсь. У меня дрожат руки. Я не могу думать ни о чем, кроме того, что произошло.

Мы даем показания. Один за другим. Я рассказываю все, что помню, стараюсь говорить четко, но голос предательски дрожит. Тихомир все время рядом. Его взгляд тяжелый, сосредоточенный. Он все видит. И держит меня за руку.

Когда, кажется, все заканчивается, появляются люди с камерами и микрофонами. Журналисты хотят снять репортаж из первых уст. Я не хочу и сжимаюсь на месте.

— Ты должна, — тихо говорит Аркадий. — Это важно.

— Я… я не готова… — шепчу я и качаю головой.

— Это не про готова. Это про других девчонок. Которых она тоже может сломать.

Он смотрит на меня строго, но не злобно. Как человек, который знает, что делает. Выбора у меня нет. Я киваю через силу. Дыхание сбивается, но я выпрямляюсь.

Перед камерами я скрепляю пальцы в замок. Слова даются трудно. Но я говорю про Аду. О том, что видела. Что пережила. Что нельзя молчать. Что это больно и страшно. И нужно остановить. Меня бросает в жар от чрезмерного внимания и волнения.

Когда камеры выключаются, я остаюсь одна в коридоре. Меня трясет от пережитых эмоций, никак не могу взять себя в руки. Подходит Тихомир и без слов заключает в объятия. Молчит и я молчу. Мы просто смотрим друг на друга и в этом взгляде гораздо больше, чем тысяча слов.

Наконец, нас отпускают. На улице уже глубокая ночь, мы едем к Тихомиру домой. Он открывает дверь и пропускает меня войти первой. Я едва держусь на ногах, как будто тело перестало быть моим. Все внутри выжжено, чувства спутаны, но все еще держусь на последних волевых.

Горский закрывает дверь, щелкает замком и прячет ключ в карман.

— Эй, — настороженно моргаю. — Я что, теперь пленница?

Он разворачивается ко мне, скидывает кроссовки и подходит ближе.

— Ты должница, — усмехается провокационно. — И задолбала бегать от меня.

— И что это значит? — прячу улыбку и складываю руки на груди.

— Не выйдешь отсюда, пока не рассчитаешься.

В его глазах отчетливо видны чертики, а еще усталость и беспокойство.

— Пойдем, — беру его за руку и тяну за собой в гостиную. — Садись.

Подчиняется и тянет меня к себе, но я высвобождаюсь из его плена и отхожу на безопасное расстояние. Догадываюсь, чего он от меня ждет, но вынуждена разочаровать и иду на кухню. Нахожу аптечку и возвращаюсь.

— Не-ет, — жалобно стонет Тихомир, но я непреклонна и ему приходится уступить.

Под недовольное шипение стягиваю с него футболку. Под ней синяки. Ничего критичного, но сине-фиолетовые разводы выглядят жутковато.

На костяшках пальцев и над бровью ссадины. Обрабатываю антисептиком.

— Полегче, изверг!

— Не ной, — отвечаю мягко и дую на кровоподтек.

Горский корчится, морщится, ворчит, как старый дед, но терпит. Я аккуратно промываю каждую царапину, мажу мазью, перебинтовываю. А у самой внутри все сжимается от страха за него, за то, что с ним произошло. За то, что это случилось из-за меня. Если бы я тогда не позвонила... Если бы не была такой беспомощной...

Руки дрожат, когда касаюсь его плеч. Боюсь причинить боль, но еще больше боюсь, что потеряю его. А он упрямый, горячий и в перерывах ухитряется коснуться губами моего виска. Потом щеки. Потом перехватывает запястье и, пока я отвлечена бинтами, крадет поцелуй в уголок губ.

— Перестань, — смеюсь я, пытаясь увернуться. Но получается не очень, потому что я хочу этого не меньше, чем он.

— Не могу, — улыбается. — У меня обезболивающее в дефиците, а ты лучшее, что у меня есть.

Я качаю головой, и сама целую его в губы. Тихомир довольно стонет, откидывается на спинку дивана и раскидывает руки в стороны.

— Можно я в душ? — спрашиваю устало. Хочется смыть с себя этот день и вечер.

Тихомир кивает и указывает направление.

— Вон там в шкафу на полке полотенце. Там же есть футболки и шорты. Бери любые.

Забираю вещи и медленно захожу в ванную. Запираюсь. Несколько секунд просто стою, глядя на себя в зеркало. Покрасневшие глаза, слипшиеся волосы, пыль на щеках. Я будто тень, пустая оболочка.

Включаю воду в душевой кабине и раздеваюсь. Встаю под горячие струи и отпускаю этот бесконечный день. Вода касается кожи, а по щекам текут слезы. Молчаливые, беззвучные, дарящие успокоение.

Смываю с себя все: панический ужас, оцепенение, вину, чужие руки, громкие голоса. Смываю с себя весь этот вечер так, чтобы ничего не осталось.

Стою под водой долго. До тех пор, пока кожа не начинает розоветь. Только тогда отключаю душ, вытираюсь.

Беру футболку Тихомира и натягиваю на чуть влажное тело. Она мне большая, но мягкая и приятная к телу. Шорты тоже длинные, почти до колен. Надеваю все это на голое тело и чувствую защищенность.

Стираю свои трусики вручную и вешаю под полотенце на батарею, чтобы утром надеть чистые. Все мои движения медленные, сосредоточенные. Я просто хочу покоя, хочу найти его в себе.

Открываю дверь из ванной и замираю. Пол в мягком свете свечей. Маленькие, мерцающие, как уличные фонарики ночью. Они выстроены в дорожку, ведущую вглубь квартиры. У меня перехватывает дыхание. Горло сжимается от неожиданной теплоты, разливающейся по телу. Тихомир сделал это для меня…

Сердце бьется где-то в горле. Я чувствую его в ушах, в висках, в груди. На цыпочках, босыми ногами, осторожно шагаю вперед, словно боюсь спугнуть волшебство. Воздух наполнен ароматом воска и чем-то сладким, домашним. Может, клубникой или чем-то похожим.

Тихо. Только незнакомая слабая музыка звучит будто издалека, теплый джаз. Он проникает под кожу, касается самых уязвимых струн. Гостиная вся в огоньках. На столике фрукты, бутылка вина, два бокала. И Тихомир.

Сидит на диване, смотрит прямо на меня, не отводя взгляда.

— Как красиво… — шепчу, почти не веря. — Когда ты успел?

Он улыбается уголками губ. Лениво, но уверенно.

— Иди сюда, — манит меня пальцем.

Подчиняюсь и сажусь рядом. Сердце по-прежнему гулко колотится в груди. Тих берет клубнику, макает ее в сливки и тянет к моим губам. Я открываю рот, откусываю и чувствую, как сладость ягоды растворяется вместе с горечью пережитого.

Он смотрит, как я жую, будто запоминает каждое мое движение и снова протягивает мне ягоду. Забираю из его пальцев, невольно касаясь губами. Глаза Тихомира вспыхивают огнем, а кадык нервно дергается.

— Думаешь, я не умею быть романтичным? — мурлычет вкрадчиво, пожирая меня взглядом.

— Думаю, ты просто скрывал это, — улыбаюсь в ответ. И голос мой дрожит от волнения и страха, что все это сон.

Тихомир усмехается и подает бокал. Мы не чокаемся. Просто смотрим друг на друга. И я чувствую, что мы оба на пределе. Не от страсти. От того, что могли не дожить до этой минуты.

— Спасибо, — шепчу хрипло. — За все. За то, что приехал. За то, что я здесь. За то, что ты… есть.

Он тянет ладонь к моему лицу. Касается скулы. Большой, теплой ладонью. И я не отстраняюсь. Я впитываю это прикосновение, будто оно может зашить все, что рвало меня изнутри.

— Ты — мой Воробушек, а я чуть тебя не потерял, — в голосе нет издевки, только надрыв. — Больше я этого не допущу. Я буду рядом. Всегда…

И я верю. Впервые до самого сердца. До самой сути себя. Потому что, несмотря на страх, усталость и прошлое… я чувствую себя любимой. Настоящей. Живой.

Тих тянется ближе. Губы касаются моих сначала осторожно, будто спрашивают разрешения. Я не отвечаю словами. Только вдохом. Только тем, как тянусь к нему сама.

Поцелуй становится глубже и мучительнее. Сладким и тягучим, как мед. Тепло разливается под кожей, я понимаю, к чему все идет, но Тихомир не торопится. Он кормит меня еще ягодами, подливает вино. Помогает расслабиться и довериться ему. Позволяет снова почувствовать себя в безопасности.

Я таю под его взглядами, под его прикосновениями. Не боюсь. Не прячусь. Он аккуратно укладывает меня на диван, среди мягких подушек и теплого света сотни свечей. Его пальцы скользят по коже осторожно, будто изучают меня.

Моя ладонь лежит на его шее. Его лоб касается моего. Мы дышим в унисон. И каждый новый поцелуй, как признание и обещание. Мир становится другим. Без паники, без страха, без обид. Только он. Только мы. И это ощущение, будто я снова родилась. Но не в пустоте, а в надежных, любимых руках.

Я чувствую, как исчезают границы. Стираются сомнения. Все, что осталось это шепот его имени на моих губах и тихая дрожь счастья внутри.

Тихомир касается края моей футболки. Смотрит в глаза, как будто просит не просто позволения, а доверия. Я киваю. Он снимает ее, осторожно, будто разворачивает хрупкий подарок. Его ладони касаются моего тела и мурашки пробегают по моей коже, тонкой волной. Я вздрагиваю, но не от холода. Он покрывает поцелуями мою шею, плечи, ключицы. Каждый его вдох горячий, каждый выдох заставляет меня замирать. Я тихо стону, почти не осознавая, что это мой голос. Что это мое желание.

Тих шепчет мое имя, и я отвечаю ему тем же, срываясь на всхлип. Его пальцы, его губы, его тепло все сливается в единое ощущение близости, растворяющее страх и время. Когда он обнимает меня крепче, прижимает к себе, я чувствую, как дрожь проходит по позвоночнику до пяток. Он утыкается в мою шею, и я слышу его сердцебиение. Резкое. Сильное. Ритмичное.

И потом один рывок. Одно движение. Тихомир во мне. Боль пронзает, остро и неожиданно. Я зажмуриваюсь. Становится трудно дышать. Но он целует мои губы, мои глаза, лоб и боль уходит, тает под его губами, растворяется в тепле и чувственности.

Я больше не думаю. Я просто чувствую. Его руки. Его дыхание. А себя живой. Любимой. Нужной. И в этом единственном мгновении мы будто соединяемся навсегда.

Тихомир двигается во мне. Сначала медленно и размеренно, но постепенно ускоряется. Я ощущаю его каждой клеточкой своего тела и отзываюсь инстинктивно. Мир вокруг словно исчезает. Только тепло его тела, только его шепот, только волны удовольствия, нарастающие внутри. И когда все достигает пика, я теряю себя в блаженстве. Невесомая. Распахнутая. Наполненная счастьем.

Я шепчу его имя, срываясь на вдохе. Он крепче прижимает меня к себе. Утыкается лицом в мою шею, дыхание сбивается. Мы будто тонем друг в друге без остатка, без слов, без границ. А потом тишина. Только наше дыхание. Только чувство, что это было больше, чем просто ночь.

Тихомир прижимает меня к себе еще крепче. Обнимает так, будто боится, что я исчезну. Его губы касаются моего уха, и он шепчет:

— Ты — мое сердце, Воробушек. Ты вернула мне воздух. И я не отпущу тебя. Никогда.

Я закрываю глаза. Его голос будто колышет воздух, ласкает душу. Мое тело расслабляется. Я чувствую, как опускается напряжение, как тепло его кожи окутывает меня коконом безопасности.

Мои пальцы слабеют на его груди. Щека утыкается в его шею. А губы еще шепчут:

— Спасибо, что нашел меня…

Он целует меня в висок.

— Всегда буду находить.

Я засыпаю. В его объятиях. Внутри этой ночи, полной света, тепла и тишины. Где нет боли. Где есть только он. Единственный и любимый.