Глава 8.

Дышала наша подопечная слабо, но дышала. Пульс тоже не особо радовал, но всё ж не нитевидный. Среднего такого наполнения пульс – не редкий. Учитывая, какой кошмар был у неё в животе, я ожидала худшего. Матку мне, кстати, спасти удалось. Просто очень повезло, разрыв был ровненький, хоть и большого размера, зато расширяться не пришлось. Даст Бог, через пару лет сможет ещё одного ребенка родить.

Серафима легонько похлестала нашу подопечную по щекам. Женщина застонала и открыла глаза.

— Дитя? — прошептала она.

— Нормально всё с твоим дитём, — грубовато ответила Серафима, — мальчик, крепенький, ладненький! Придумала уже, как назовёшь?

— Егорушкой, — слабо улыбнулась молодка и начала закатывать глаза.

— А ну не спать, пока! — потрясла её знахарка. — Сначала травы выпьешь, да обмоем тебя, а там уже и отдохнёшь.

Только Серафима приподняла женщину и поднесла к её губам кувшинчик с целительным настоем, как в лазарет ворвался муженёк. Был он слегка поддат (где только бражку найти успел) и вопил что есть мочи:

— Померла! Любушка моя померла! Как же так? На кого же ты меня покинула?

— Жива твоя любушка, — осадила его я, выйдя из-за занавесок. — Не ори! Сына разбудишь.

— Чьего сына? — опешил мужик.

— Твоего, дурень, — вмешалась в наш разговор появившаяся вдруг рядом со мной Серафима. — Сына тебе твоя любушка родила, наследничка. Натерпелась бедняжка. Теперь ты её на руках носить должен да беречь. Вот на глянь на них одним глазком, да ступай. Тебе еще о жилье озаботиться надо. Ведь не на пепелище ты её с дитем приведёшь.

Серафима подвела мужика к нашей импровизированной палате и отодвинула полотно. Мать и дитя лежали рядышком прикрытые чистым холстом. Я облегчённо выдохнула – Серафима скрыла всё, что могло вызвать ненужные вопросы. Женщина даже нашла в себе силы улыбнуться мужу. И мужик радостно воскликнул:

— Живые любушки мои, живые! А Авдотья сказала, чтоб я домовину готовил. «Померла, -грит, - твоя жёнка, Прошка. Ничего я поделать не смогла! А так боролась за их души светлые, так молилась! Столько сил потратила!» И гривну запросила за работу.

— Гривну! А у неё ничего не треснет? — воскликнула Серафима. — Чуть бабу нам тут не угробила, а ещё и денег просит. Вот же бесстыдница окаянная! Не давай ей ничего – не заслужила она! Всю работу мы с княжной за неё сделали. Нам от тебя ничего не надо. Свечки поставишь за наше здравие, и на том спасибо.

Такой сердитой за то время, что я здесь, я Серафиму ни разу не видела.

— Гривну она запросила, — ворчала она, выпроваживая мужика из лазарета, — а больше ничего ей не надо!

Уже после того, как мы привели в порядок нашу подопечную, поменяли под ней лежанку и удобно устроили их с ребенком в дальнем углу лазарета, так же отгородив холстом от основного помещения, Серафима вдруг поделилась со мной сокровенным.

— Из нас двоих с Авдотьей прежняя повитуха выбирала, кому мастерство своё передать. Опытная она шибко была, с того света, баб с младенцами вытаскивала, прям как ты сегодня. У такой поучиться огромная честь. Я уже тогда целительством занималась, только повивальным делом не владела. А так сама вон видишь.

— Да, ты многое умеешь, — кивнула я.

— Ага, умею, — поддакнула Серафима, — вот и пошла я к ней в ученицы проситься, да только вот повитуха та на обучение к себе Авдотью выбрала. Дескать та честная вдова, сама детишек родила-вырастила и другим сможет помочь. А я безмужняя да бездетная, значит, к повивальному делу непригодная.

На этих словах она повернулась и внимательно посмотрела на меня:

— А тут ты, девчонка совсем! И вдруг младенца из утробы достала, да и мать спасла! Такое не каждой опытной повитухе удаётся! Вот скажи, как тебе это удалось, если ты не ведьма?

— Я ж говорила, — осторожно ответила я, — книги я читала с картинками.

— Вот уж не бреши, — прервала меня Серафима, — что-то не верится мне, что вот так прям по картинкам повивальное дело освоить можно.

— Ну, а если я скажу тебе, что я лекарь из другого мира или из другого времени? Поверишь мне? — вдруг вырвалось у меня. — Что жила я спокойно там у себя, людей лечила, вот такие операции делала, да и другие разные тоже. А потом там у себя умерла, а тут в теле вашей княжны очнулась. Вот в это ты поверишь?

Серафима, пока я говорила, смотрела на меня во все глаза. Потом помолчала немного, видимо, думала, что мне ответить, а потом проговорила:

— Давай я лучше буду думать, что ты книжек начиталась. Мне так спокойнее будет.

Сказала так. И больше ни одного вопроса до этого самого дня не задала. Вместе мы занимались ранеными и болезными, вместе заготавливали травы, спорили иногда. Чаще правой оказывалась она, но иногда бывало и так, что правда оставалась на моей стороне. Монашки сначала дивились нашей дружбе, а потом привыкли. Главное, княжна больше им не докучала. Матушка настоятельница так и говорила: «Вот и нашла ты, княжна, себе по сердцу занятие. Забота о других – дело богоугодное!» Когда же родители мои собрались меня уже забирать из монастыря, она поддержала мою просьбу остаться у них почти до самой свадьбы. Большое ей за это спасибо.

А сегодня я тащила в монастырь проблему, а нам с Серафимой тяжёлого во всех смыслах пациента.

— Воды дай, — послышался с носилок хриплый голос и вырвал меня из пучины воспоминаний о первых днях в этом времени. — Пить очень хочется.

Я вдруг подумала, что мне тоже очень хотелось пить. Оглянулась по сторонам и поняла, что мы уже почти пришли. Это хорошо. Но что-то тишина вокруг нас мне не очень нравилась. Я осторожно завернула волокушу в ближайшие кусты и только тогда напоила мужика и напилась сама.

— Почему ты свернула с тропы? — тихо спросил он. Тоже, видно, что-то почувствовал. Говорят, у незрячих обостряются все остальные органы чувств, поэтому они могут прекрасно ориентироваться в пространстве, обслуживать себя в быту и даже работать при должном обучении. Вот и у моего подопечного, видимо, что-то обострилось, или у него и до потери зрения интуиция была хорошо развита.

Я решила не врать, ответила прямо:

— Не спокойно мне что-то. На разведку схожу, потом за тобой вернусь.

И, не дожидаясь его ответа, скрылась в кустах.

Осторожно добралась до ближайших к монастырю дубов, присмотрелась и обомлела. У входа толпился целый отряд воинов.