Глава 18.

* Аглая *

Начало седьмого дня в Терновке началось со скандала.

— Убью, курва! — вырвал меня из сладкого крепкого утреннего сна.

Это был первый день, когда спала я без пробуждений целую ночь.

Предыдущие ночи мы с Марфой постоянно просыпались, отпаивали детей болтушкой из берёзового угля, травяными отварами да льняным киселём, восполняя всё то, что потеряли они в первые дни болезни.

Я опасалась, что не выдюжат детишки после нагрузки щами. Хоть и промыли мы им желудки, но рвотные позывы и жидкий стул периодически возникали то у одного, то у другого ребенка. Больше всех мучилась младшая девочка. За её жизнь я переживала больше всего.

Но, пережив кошмарную ночь, на следующий день детки более-менее оклемались. Были они конечно бледны и слабы, но уже виновато улыбались мне.

— Эх, вкусные были щи, — прошептал старший мальчик, когда я кормила его с ложечки тёплой овсяной жижей.

— Дя, кусные, — поддакнула лежавшая рядом Дашутка и добавила, облизываясь. — И пироги у матушки кусные.

— Ничего, скоро поправитесь, наварит вам матушка и щей, и пирогов напечёт, — подбодрила их я.

Мамашка их, услышав наш разговор, залилась краской стыда. Накануне вечером между делами я всё-таки нашла время и объяснила ей, что если уж она позвала меня в свой дом лечить своих детей, то должна делать только то, что я велю, иначе детей не спасти. Помрут, и она одна будет в этом виновата, потому что меня не слушала и лечению помешала.

— Чегой-то я сразу виновата-то! — насупилась Груня, на опухших глазах её снова появились слёзы. — Да, я ж как лучше хотела! Оне ж голодные были. Одними ведь киселями да отварами сыт не будешь! Без еды ж они ведь совсем ослабеють!

Совсем непробиваемая! Она ещё и меня укоряет, что голодом её детей морю! Господи, помоги мне, дай сил бороться с невежеством!

— Глупая ты баба, Груня, — начала я и наткнулась на обиженный взгляд.

— А у тебя прям ума – палата! У самой детей-то нет! Откудова я знаю, что ты моих лечишь как надобно? — огрызнулась бабёнка. — Ты вона ни одной молитвы над ними не сотворила. Только углём да травой пичкаешь.

Ну, да! Ну, да! Своих не родила, значит, и знать ничего о лечении детей ничего не должна. Как же мне донести до тебя, что количество детей на уровень знаний не влияет? Как тебя сделать союзником, а не ополченцем? Ведь если ты ещё что-то детям подсунешь сейчас из благих побуждений, я боюсь, что уже не смогу их спасти.

Мысли вихрем кружились в моей голове. Но на ум вместо путных слов приходил лишь отборный русский мат. И тут я поняла, в чём моя главная ошибка. Я злилась. Сильно злилась на Груню. А нужно её пожалеть. Она ведь мать и очень боится за своих деток. И мне не верит из-за моей молодости. И опасности не понимает. Она ведь как думала, пришли в себя детки, активные, значит здоровы. Про стадии отравления и про светлый промежуток она знать не знает. Вот об этом и надо с ней поговорить.

Я тяжело вздохнула и тихо спросила:

— А часто, Груня, у вас в Терновке грибами травятся?

— Да бывало! — ответила та и, наткнувшись на мой вопросительный взгляд, продолжила. — По прошлому году Михей отравился. Перепутал дуралей, вместо сырух поганок набрал и тем же вечером нажарил и съел. Уж как его полоскало! Мать его чем только не лечила.

— И? — я кивнула головой, побуждая её продолжать. — Расскажи, что дальше было.

Груня взглядом победительницы посмотрела на меня и проговорила с улыбкой превосходства:

— И ничего, на второй день оклемался, даже на работы ходил. Помер правда к концу недели. Снова, наверное, нажрался чего, пожелтел весь, иссох и помер.

Потом вдруг посерьёзнела и продолжила:

— А лета два назад пацанята Селантьихи потравились. Тоже блевали знатно. Я тогда к ним в дом ходила помогать. Отмаливали мы их всеми бабами. И то же детки сначала выправились, а потом вдруг к концу седьмицы свалились оба и уже не встали. И ещё о прошлом годе девчонка была одна, Парашкина дочка…

Она испуганно посмотрела на меня. Похоже начала что-то понимать.

— И мои не встанут? — вскрикнула она, подскочила ко мне, схватила за грудки, приподняла и стала трясти. — Мои тоже не встанут? Да? — кричала она. — Да? Не встанут?

— Да, нет же, — сквозь стук зубов попыталась произнести я, — послушай!

Но Груня тряханула меня ещё сильнее и завопила:

— Помрут мои деточки! Ой, помрут!

— Груня, прекрати! — на её крик прибежала Марфа и попыталась освободить меня, но без особого успеха. И тогда она как гаркнет:

— А ну быстро отпустила княжну!

Видимо, мой титул возымел действие. Груня дикими глазами посмотрела сначала на Марфу, потом на меня и резко меня отпустила, так что я еле удержалась на ногах. Пока пыталась прийти в себя, уперевшись в стену рукой, дурная баба бухнулась на колени и завопила:

— Не губи, княжна, не ведала, что творю! Голова будто помутилась, как представила, что деток хоронить придётся. Не губи!

— Встань, Груня, — тихо проговорила я, — встань! Никто тебя губить не собирается! И не кричи, голова из-за твоих криков гудит.

Груня кричать перестала, но с колен не встала, посмотрела на меня взглядом преданной собаки и тихо спросила:

— Ведь не умрут же мои детки, княжна, да? Ты же им поможешь?

— Бог даст, не умрут, Груня, — ответила я. — Я сделаю всё возможное. Ты уже и сама, вижу, поняла, что не всё так просто. А я тебе вот что скажу: после тяжёлых первых дней и отравившихся всегда бы светлый промежуток, когда им становится легче, и все ошибочно принимают это за выздоровление. Но грибной яд продолжает разрушать нутро человека. И если бросить лечение, человек умирает. Твоих детей мы лечить не бросим. И ты мне больше мешать не будешь. Хорошо?

Молодка согласно кивнула.

— Всё сделаю, что прикажешь, княжна! Только помоги!

— Хорошо, Груня, хорошо, — кивнула я. — Для начала тебе нужно поспать. Детям нужна отдохнувшая сильная мать!

И отправила её спать.

Следующие дни у нас прошли мирно. Была Груня тиха, услужлива и делала всё, что я наказывала. И вот, похоже было, что кризис миновал. Дети были ещё бледны и слабы, но уже понемногу гуляли и кушали свою баланду с завидным аппетитом.

— Ковлижку хотеться, — канючила младшая, рассасывая сухарик.

— Перехотеться, — передразнивали её старшие и смотрели голодными глазами на меня.

— Потерпите ещё немного, мои хорошие, — гладила я их по головам и добавляла в льняной кисель немного мёда.

На седьмой день, если ночью ничего не случиться, я планировала сходить до монастыря, проведать Демьяна. Сердечко трепыхалось от одной мысли, что ему там без меня стало хуже. Отсутствие вестей от Серафимы и радовало, и пугало одновременно.

Но Грунин муж внёс коррективы в мои планы.

Проснувшись от криков, я прямо в рубашке выскочила во двор. Надо сказать, появилась я весьма вовремя.

Здоровый мужик прижал нашу Грунюшку к стене. Его огромные ладони с жуткими язвами плотно обхватили её шею. Глаза у бабенки закатились, она почти не дышала. А мужик хрипел:

— Детишек наших в могилу свела, и сама не живи!