Глава 21.

* Ярослав *

И совсем не обратил я внимания на то, как настороженно оглядывались мои сопровождающие, и как напряжен был воевода.

— А что ж ты, Ярослав Романович, один-то поехал, дружину с собой не взял? — с осуждением в голосе попенял мне он. — Не ожидал я от тебя. Вроде умом-то Бог не обидел. И вдруг такое безрассудство! Эдак и сгинуть у нас на дорогах не долго.

Да, воевода знал меня собранным и рассудительным. Именно эти качества прививал он нам с Глебом на своих занятиях. Ведь именно он был нашим пестуном[6].

Мы звали его «дядька Кузьма», боялись и уважали. Вернее, я боялся и уважал, и любил, а Глеб… Он в первые годы обучения старался отлынить от занятий, переговаривался с воеводой, даже иногда дерзил ему, чем всегда вызывал у Кузьмы Трофимовича горькую усмешку.

— Как же ты, княжич, войско в бой поведёшь? — спрашивал его воевода. — Коли сам ничему не обучен.

— Войско в бой поведёшь ты, воевода, — огрызался Глеб, — а я в отдалении с охраной буду командовать тобой.

Кузьма Трофимович только головой качал да бороду оглаживал, но на Глеба батюшке никогда не жаловался.

А, немного повзрослев, Глеб вдруг взялся за ум, и занятия с пестуном перестал пропускать, слушал внимательно, тренировался много. Да, и вообще резко переменил своё поведение. С младшими стал общаться больше. Ульяша-то его сторонилась, помнила ещё, как Глеб ей в волосы пауков пихал, а пятилетний Севушка ходил за ним хвостиком, в рот заглядывал и охотно принимал участие во всех проказах. Ко мне он, конечно, тоже тянулся, но видно было, что с Глебом ему веселее. В общем, в итоге со всеми младшими, кроме Ульяши, Глеб сумел наладить нормальные отношения.

В своём горе я совсем забыл про братишек и сестричек. Бедные, как они там? Они же все ещё малы для такого горя, даже Всеслав в его шестнадцать годов. На кого оставил их Глеб.

— А как там младшие княжичи и княжны? — спросил я с тревогой.

— Горюют, Ярослав Романович! А как же ещё? — ответил Кузьма Трофимович. — Ульяна Романовна с ними. Оне с мужем на той седьмице приехали. На погребение, конечно, не успели. Но девять дён уже Светлая княжна готовила. Сказала, что до сорока дён останутся, а потом она детей с собой заберёт. Негоже, говорит, при родной старшей сестре, малышей на нянек бросать.

Я печально улыбнулся. Для с Ульяной нас младшие так и останутся малышами, хотя все они уже вышли из младенческого возраста. И даже у семилетней Поленьки был уже наречённый. Сказывалась большая разница в возрасте.

После Ульяны наша мать рожала ещё восемь раз, но выжило только четверо: Всеслав, Мария, Игорь и Полина. Всех их я очень любил и никуда отправлять от себя не хотел, но понимал, что сейчас не смогу ещё и ими заниматься. Нужно было принимать княжество. Поэтому хорошо, что Ульяша решила их забрать. С ней и её мужем, князем Черниговским, детям пока будет лучше. Хотя мальчиков я бы оставил при себе. Но об этом мы потом с сестрой поговорим. Алексея Черниговского я очень уважал, но княжичам Суздаль- Володимирского княжества лучше воспитываться дома.

Узнав, что дети с Ульяной, я успокоился и сказал воеводе:

— Добро, хорошо, что дети не одни в такое тяжёлое для них время.

Но тот, будто не услышал моих слов и снова начал меня распекать:

— Ну, как можно было быть таким беспечным, князь? — бурчал он. — Я тебя не узнаю!

Да, я сам себя не узнаю. Сейчас я диву давался, что мог так опрометчиво поступить и поехать в одиночестве. Но дело уже сделано. Я целым и невредимым добрался до родного княжества. И даже встречен был почти с почестями. Эта мысль как-то корябнула мой разум, и я произнёс:

— Зато братец мой, видно, меня получше тебя знает, раз встречать выехал.

На это дядька ничего не ответил, только ещё больше нахмурил брови.

Дальнейший путь мы проделали молча и через некоторое время выехали на поляну, на которой разместился лагерь Глеба. Был он, однако, велик. У меня сложилось ощущение, что младший братец притащил с собой всё наше войско.

В центре лагеря, возвышаясь над телегами и шалашами, расположился отцовский шатер из темного сукна, расшитый золотыми нитями. И мне на мгновенье приблазилось[7], что из него мне на встречу вышел батюшка. Но это был Глеб, облачённый в тёмно-серый кафтан. Он стремительно бросился мне на встречу, порывисто обнял и, со слезами в голосе, проговорил:

— Наконец-то, брат, ты с нами!

— И я рад встрече с тобой, брат! — ответил я, отвечая на его скупую ласку, решив не заострять внимание на отсутствие официального приветствия[8].

Официальные приветствия и клятвы оставим на потом. Сейчас мы просто братья, скорбящие о родителях. Странно, конечно, что воины не приветствовали меня, как подобает, они даже не отвлеклись от своих занятий, будто не их повелитель прибыл, а обычный путник. Но и на это я пока решил не обращать внимания. Потом всё встанет на свои места. А пока, увлекаемый братом, я вошёл в шатёр. Там уже был накрыт стол.

— Я бы хотел сначала освежиться с дороги, брат, — проговорил я в ответ на пригласительный жест Глеба.

— Баню[9], уже готовят, брат, — произнёс Глеб, — к сожалению, гонец с вестью о том, что тебя встретили, прибыл незадолго до вас, поэтому придётся немного подождать. А пока давай помянем наших бедных родителей!

И брат, смахнув с глаз слёзы, протянул мне чашу.