Глава 24.

* Аглая *

— Тут где-то можно срезать? — воскликнула Марфа. — И ты молчал? Веди скорее! Нам же ещё твоей мамке помочь нужно!

Выражение лица Гриньки тут же изменилось: из насмешливо задиристого вдруг стало озабоченно тревожным. Он схватил меня за руку и резко потащил в кусты. Марфа побежала за нами.

— Вот я дурень! Дурень! — причитал на бегу пацан. — Про мамку запамятовал! Как ни есть, дурень!

Да. Самокритика у него на высоте. При этом ни капли раскаяния, что хотел поддеть меня своим поступком, не наблюдалось совсем. Только тревога за мать. Ну, и то хорошо. Главное, чтобы он обо мне теперь во Мшаре не растрепал, пока я там находиться буду.

Сначала мы бежали быстро, но на подходах к полям все устали, бег перешел на быстрый шаг, потом на медленны, а потом Марфа просипела:

— Всё, дольше не могу, бок колет! Давай немного передохнём!

— Да, мне тоже не мешало бы отдышаться, — поддержала я подругу и дёрнула Гриньку, продолжавшего цепко держать мою руку. — Остановка!

И бухнулась на поваленное дерево.

— Но, мы почти пришли, — воспротивился Гринька, — мамке помощь нужна, а ты тут расселась!

— И буду сидеть, пока не отдышусь, — твёрдо проговорила я и добавила, — и пока ты прощения не попросишь!

— За что? — удивился пацан.

— За непочтительное отношение к человеку, который согласился тебе помочь! — вздернув нос, серьёзно произнесла я. Должен же он понимать, что нельзя рубить сук, на котором сидишь.

— Дык, это ж не от большого ума, княжна, — склонив голову и состроив виноватую физиономию, ответил мальчишка. — Прости Христа ради, коли чем обидел, только пошли уже мамку мою спасать!

Эх, и шельмец! Нашла у кого к совести взывать, этого, похоже, ничто уже не исправит.

— Велю отцу твоему тебя на горох поставить на целый день! — пригрозила я, поднимаясь с дерева.

— Да, хоть на два дня, и пусть выпорет ещё, только мамку спаси! — нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, произнёс пацан.

В деревню мы вошли молча. И чинно, как и подобает монашкам, хоть я и не собиралась принимать постриг, но на настоящий момент проживала в монастырских стенах, а, значит, должна была соблюдать правила и держать себя достойно.

В Гринькином доме царила суматоха. Отец семейства ходил кругами по двору, испуганные детишки прижавшись друг к другу сидели на крылечке. Какие-то бабы сновали туда-сюда. Вокруг бани кружилась Авдотья: она то крестилась, то махала каким-то пучком из трав, наверное, совершала ритуал на лёгкие роды. Из самой бани доносились сдавленные крики.

Ну, что ж пойдём, посмотрим, что там происходит.

Внутри было влажно и жарковато. На нижней лавке лежала тощая бабёнка с огромным животом. Она была облачена в застиранную рубаху, длинные волосы разметались по холстине. Бабёнка судорожно вцепилась руками в сидящую рядом полнотелую тётку и стонала.

— Вот наша страдалица, — проговорила зашедшая за мной Авдотья.

Две пары глаз с надеждой посмотрели на меня.

А я осмотрелась. Если сюда зайдёт Марфа, места совсем не останется. Хотя, возможно, помощь Марфы мне и не понадобиться.

— Голубушка, мне нужно сначала тебя осмотреть, — обратилась я к роженице.

Та в ответ еле заметно кивнула, и я спросила:

— Как тебя зовут?

— Меланьей её кличут, — ответила толстая тётка, — а я мать ейная, Параскева.

— А я Аглая, — с улыбкой произнесла я, — вот и познакомились!

И я, предварительно вымыв руки и обработав их брагой, приступила к осмотру. Результат меня порадовал. Родовая деятельность конечно слабенькая, но таз у роженицы хоть и узкий, но ёмкий, раскрытие полное, головка низко. Ещё немного, и она должна разродиться без особых хлопот.

— У тебя тонизирующий отвар есть? — спросила я Авдотью. Та услужливо подала горшок с какой-то жидкостью.

Я понюхала и на всякий случай спросила:

— Какие травы ты использовала?

— Дык, как обычно. Лист малины, земляники горстку да щепотку хворобоя, — насупившись, ответила Авдотья. —Ты ж, княжна, уже меня об том кажинный раз спрашиваешь.

— И потом ещё спрашивать буду! — отрезала я. — А то вдруг ты состав поменять вздумаешь!

Повитуха обижено засопела. А я напоила Меланью отваром, положила её руку на живот и скомандовала:

— Постарайся расслабиться, Меланья, и дыши. Давай, дыши, дыши, а теперь тужься! Молодец! Снова дыши!

После того, как мы наладили правильное дыхание, процесс пошёл повеселее. Через какое-то время показалась темная макушечка. Вот-вот уже должен родиться младенчик.

— Снова дыши! Дыши! Дыши! И тужься! — скомандовала я, но…

Ребенок появиться на свет не смог: ткани промежности побелели, растянулись, того и гляди начнут рваться. Этого нам только не хватало. Шить рваные раны я сегодня не планировала. Ещё не известно, как они будут заживать.

Тут Меланья вдруг закричала то ли от страха, то ли от боли.

— Ну? Что теперь делать будешь? — буркнула за моей спиной Авдотья.

Не обращая на неё внимания, я крикнула бабенке:

— А ну, успокойся! Дыши!

Та моментально заткнулась, и я спокойно продолжила:

— Сейчас тебе будет больно, но потом сразу станет легче! Пока просто дыши! Тужиться будешь, когда скомандую!

Сама же схватила ножницы, осторожно ввела два пальца между натянутой плотью и головкой младенца, и, скомандовав Меланье, чтобы тужилась, четким движением рассекла ткани. Как раз в этот момент очередная потуга вытолкнула мне на руки крупненького синюшного мальчишечку. Я быстро прочистила ему рот от слизи, и он громко закричал.

— Живые! — выдохнула Меланьина маманька. — Слава Богу!

И перекрестилась.

— Спасибо тебе, благословенная княжна!

Да, видно, Авдотья конкретно мозги запудрила. Не могла же она знать, что в конце такой затык будет. Ну, и ни за что не поверю, что никто у неё в родах не рвался. Но убеждать Параскеву, что у её дочери были самые обычные роды, я не стала. Просто со смирением в голосе ответила:

— На всё воля Божья!

И, отдав ребенка Авдотье, аккуратно зашила разрез.

Когда я закончила, Авдотья с Параскевой занялись Меланьей, а я вышла из бани. Мне срочно требовался глоток свежего воздуха. Снаружи стояли сумерки. А это значит, в монастырь мы сегодня не попадём. Обидно. Хотелось бы там оказаться до того, как де ла Тур вернётся сюда со своей зазнобой.