Глава 28.

* Аглая *

Мы мчались по грязи так быстро, как никогда в жизни. Ну я-то точно ещё ни разу так быстро не бегала. Очень быстро у меня закололо в боку, и стало перехватывать дыхание. Добавим сюда слипшееся, путавшееся между ног платье, мокрый платок, норовивший соскользнуть на глаза, и вязкую жижу под ногами, на которой я не растянулась пару-тройку раз только благодаря Марфе. Она умудрялась и быстро бежать, и меня удерживать.

В дверях нас уже поджидала Серафима, в руках она держала сосуд с парящей жидкостью.

— Быстро выпили по глотку, и марш в баню! — скомандовала она.

Господи, какое счастье, что сегодня был помывочный день. Иначе, пришлось бы довольствоваться тазиком с горячей водой, и молиться, чтобы не разболеться. А так, мы с Марфой сейчас отогреемся в бане, и, даст Бог, эта пробежка под дождём, нам ничем не аукнется. Ещё бы сто грамм выпить, чтоб наверняка. Но, боюсь, что никто здесь этого не поймёт. Ладно, хорошо пропарюсь, а на ночь укроюсь потеплее.

Я с улыбкой разделась в предбаннике и вошла в натопленное помещение. Марфа уже обливалась горячей водой.

— Аглая, иди сюда! Я и тебя окачу кипяточком, — позвала она меня.

И тут я вспомнила про ночные бдения. Блин, в общем зале так холодно. Там даже в самые жаркие дни достаточно свежо. А сейчас в конце августа там совсем некомфортно. Да и в келье не лучше. Протапливать помещения тут ещё никто не собирался. Тепло было только у Серафимы. Но там был Демьян, поэтому, навряд ли, знахарка позволит мне у неё ночевать.

Демьян. От мыслей о нём по телу невольно поползли мурашки. Всё-таки он чертовски привлекателен. Мне очень хотелось посмотреть на его лицо без этих ужасных ран. Интересно, какого цвета его глаза? Волосы у него тёмно-русые, ему пошли бы глаза голубого цвета, прозрачные, как небо. Представилось, как он смотрит на меня с нежностью, а я таю от его взгляда…

«Фу, Глаша, о чём ты только думаешь! — оборвала я сама себя.

Когда я только сюда попала, я стала приучаться даже в мыслях именовать себя новым именем на всякий случай. Люди здесь на расправу скорые. Ведьм только так на кострах сжигают. А мне совсем не хотелось расставаться с жизнью, пусть и была она совсем не такой, к какой я привыкла.

Глашей Аглаю называли в детстве родители. Самой девушке это уменьшительно-ласкательное имя не очень нравилось, казалось очень холопским. А мне, напротив, это имечко показалось очень даже милым, и я в мыслях звала себя так же.

«Как неприлично! Ты же его совсем не знаешь! — продолжала я мысленно себя распекать, пока хлестала берёзовым веничком Марфу по спине. — И о нём ничего не знаешь! Он может быть давно и счастливо женат! И детей иметь с десяток!»

— О чём задумалась, княжна? — слегка тыкнула меня в бок одна из монашек, парившихся с нами, кажется, Параскева. Была она постарше нас с Марфой лет на шесть-семь, и ранее особого желания пообщаться не выказывала. Это был первый раз, когда она сама ко мне обратилась. Я удивленно посмотрела на неё, а она продолжила говорить. — Ты сейчас с бедной сестры Марфы всю шкуру сдерёшь!

— Я люблю, чтоб посильнее, — откликнулась Марфа.

— Ну, если так, то давай, и я тебя похлещу, — засмеялась Параскева и принялась нахлёстывать Марфу по икрам.

Потом девушки вместе парили меня.

— А к тебе, княжна, давеча мужик из деревни приходил! — сообщила мне Параскева между делом. — Пуд соли приволок. Это, грит, княжне, за деток моих! Век не забуду! Молиться буду за её здравие!

— Прям пуд? — удивилась я.

Не могло быть столько соли у простого солевара. Шестнадцать килограмм по настоящим временам — это настоящее богатство. Егору столько за всю свою жизнь не заработать.

— Ну, не пуд, конечно, — рассмеялась Параскева, — так, небольшой мешочек! Матушка распорядилась, тебе в келью отнесть. Грит, раз тебе принесли, значит, ты и распорядишься, что с ним делать.

Хитро посмотрела на меня и добавила:

— У тебя ж соли-то в родительском хозяйстве совсем нет!

Все монашки, кроме Марфы, захихикали. А я встала с лавки и громко гаркнула:

— Чего ржёте, дуры! Человек от души поблагодарить нас с Марфой захотел! А вы! Ещё святые девы называются. Хуже баб базарных! Вот матушка расстроится, когда узнает, что вы тут устроили!

В бане тут же стало тихо. До монахинь, похоже, дошло, что они тут лопухнулись знатно. Они сбились в один угол и с опаской поглядывали на меня. Параскева как-то вся сжалась, потупила глаза. Все они ждали, похоже, что я сейчас побегу к матушке настоятельнице, жаловаться на их проступок. А я вдруг придумала, как обернуть эту ситуацию в свою пользу.

— Наша добрая настоятельница — человек великой души! — начала я. — Она будет так страдать, что у её дочерей оказались такие чёрствые мелочные души. Она же так за нас всех переживает! Молится за наше спасение дённо и нощно!

Я окинула взглядом притихших сестёр и продолжила.

— И мне так не хочется лишний раз волновать её!

Три пары глаз уставились на меня с надеждой. Марфа же встала рядом со мной и проговорила:

— Мне тоже так жалко нашу матушку!

Похоже, она поняла, что именно я сейчас предложу насмешницам, и полностью одобряла мой план. Вот и славно.

— Поэтому я предлагаю вам присоединиться к нам с сестрой Марфой, — произнесла я с самой ласковой улыбкой, на которую была способна. — Мы собираемся еженощно молиться за души спасённых нами детишек целую седмицу. Если будем молиться впятером, Боженька быстрее нас услышит! А заодно и свой грешок отмолите! — и добавила. — Тогда матушка никогда не узнает о том, что здесь произошло.

— Конечно, мы согласны помолиться с вами вместе за здоровье детишек! — откликнулась Параскева, а остальные с облегчением выдохнули, ведь наказание от настоятельницы было бы более суровым чем то, что предлагала им я. Гораздо более суровым!

Ну, а на пятеро монахинь, просящих благословить их на ночное бдение, всё-таки выглядят менее подозрительно, чем две.

А там, глядишь, эти трое преисполнятся благодарности и со мной нормально общаться начнут. Все-таки мне очень хотелось, чтобы здешние обитательницы не шарахались от меня, как чёрт от ладана. Мне не нужна их дружба, достаточно доброго отношения.