Глава 30.

* Аглая *

Благословив нас на бдения, настоятельница окинула внимательным взглядом и проговорила:

— Ну, ступайте с Богом, дочери мои!

И, перекрестив нас, отправилась почивать. А мы пошли в мою келью, решили, что бдить будем там. А поутру, сразу после утренней службы, за мной снова прислала Авдотья. Молодой мужик сбивчиво рассказал, что послала его за княжной повитуха, сказала везти срочно. Вот он запряг свою сивку и за мной примчался. Пытался на колени бухнуться, но я его остановила. Узелочек собрала, и, с грустью посмотрев в сторону Серафиминой кельи, в сопровождении Марфы отправилась в Ольховку, совершенно уверенная, что еду на самые обычные роды. Ничего, сейчас быстренько примем ребеночка, а к вечеру уже будем дома, и я навещу, наконец, Демьяна.

— Ничего, не пойму, княжна, — прошептала мне Авдотья, когда я появилась на пороге бани. — Мне кажется, у ней там в брюхе не один ребёночек, и даже не два! Я нащупала аж три головки! А я за все годочки, что повивальным делом занимаюсь, тут у нас всего разочек двойню-то принимала. Но там баба сильная была, родила, как выплюнула. А тут с прошлого дня маемся, и всё без толку.

Да, фигово, похоже в монастырь я к вечеру не попаду. И Демьяна не увижу. От этой мысли почему-то стало грустно. Блин, и чем этот мужик меня взял? Ведь я же его совсем не знаю, а мысли о нём так и лезут в голову. Вот же привязался. Мне о роженице сейчас надо думать, а не о всяких мужиках! Отругав себя мысленно всякими неприличными словами, я попыталась сконцентрироваться на том, что мне вещала Авдотья.

— И лоно вроде широкое у нашей роженицы, а детишки никак на Божий свет выходить не хотят, — продолжала она шептать мне на ухо. — Вот и позвала я тебя на помощь-то. Ты уж посмотри, а! Может в той книжице, что ты читала, такое было.

Конечно, было. В тех книгах, что я читала, еще и не такое было!

— Ну, пойдём, посмотрим, что там с этой бабой не так, — произнесла я и двинулась за повитухой, кивнув Марфе, чтобы шла следом.

В помывочной было очень душно и сильно воняло жжёным ладаном. На всех полках чадили свечи и стояли иконы. На скамье лежала молодая бабёнка и громко стонала. Рядом с ней крутились две женщины постарше. Одна отирала ей лоб, другая держала за плечи и уговаривала тужиться.

— Сёстрые ейные старшие, — прошептала Авдотья, — сначала собирались сами справляться. Меня-то уж к утру позвали, когда поняли, что не сдюжат. Ну, а я, как осмотрелась, тут же сказала, что тут только ты помочь сможешь. Бабы-то не хотели, а вот мужик ейный сразу проникся, сиганул в телегу и был таков.

Да, чую, нелегко мне сейчас придётся. Я нацепила на лицо самое благожелательное выражение, подошла к роженице и поздоровалась.

— Здравствуйте, бабоньки! Бог в помощь!

— Чего-то ты монашек сюда притащила, Авдотья? — недовольно сморщившись, проговорила одна из баб. — Помолиться-то за здравие нашей сестрицы мы и сами могём.

— Это, Марья, та княжна, о которой я вам сказывала. Если кто и сможет помочь вашей Стешке разродиться, так только она.

— Молодая какая! — окинула меня взглядом вторая баба. — Неужто повивать умеет? Брешешь ты поди, Авдотья!

Обе они титулом моим не прониклись, почтения выказывать не стремились и продолжали делать то, что делали до моего прихода: уговаривали бедную Стешу тужиться, а она их, похоже и не слышала уже, судя по отрешённому выражению её лица.

Я наклонилась к ней и громко произнесла:

— Стеша, я сейчас помогу тебе! Слышишь?

Не переставая стонать, бабёнка с трудом сфокусировала на мне взгляд.

— Я сейчас посмотрю твой живот! А ты дыши под мою команду и постарайся не тужиться, хорошо? — продолжила я, и, увидев в её глазах понимание, приступила к осмотру.

Детей было действительно трое, и один располагался поперечно, поэтому Стеша и не могла никак разродиться. А теперь ещё и устала.

— Марфа, завари тонизирующий сбор, — попросила я монашку, — и иву.

— Дык, у меня заварено уже всё, — откликнулась Авдотья, — а эти две дурынды не разрешают ей ничего давать, окромя святой воды.

— А нечего нашу сестру отравой всякой пичкать! — буркнули в два голоса обе бабы.

— Я вообще уверена, что Стеша и без вас прекрасно родит! — добавила старшая. — Мы же как-то справились без повитухи! А она чем хуже?

— И вообще! Не небогоугодное это дело – в естественный процесс вмешиваться! — припечатала средняя.

— Если мы сейчас не вмешаемся, ваша сестрица может умереть! — твёрдо произнесла я.

— Значит, на то воля Божья! — перекрестившись, ответила мне старшая, средняя тоже перекрестилась, но промолчала. В её взгляде, обращённом на сестру, читалось сомнение.

— Сестрица! Как ты можешь? — прошептала Стеша. — Я жить хочу!

— Значит тужься усерднее! — снова начала командовать старшая.

— Это не поможет! — перебила её я и обратилась к Стеше. — Ты хочешь остаться живой? Детей своих нянчить с мужем?

У той глаза наполнились слезами, и она прошептала тихо:

— Хочу!

— Будешь меня слушаться?

Стеша кивнула. И тогда я твёрдо скомандовала её сестрам:

— Желание роженицы – закон, бабоньки! Если не хотите помогать, выход там!

И показала на дверь. Те переглянулись и остались на своих местах.

— Нет, уж, мы лучше останемся, — проговорила старшая, — проследим, чтоб ты ребёнка нам на чертёнка не заменила!

— У твоей сестры трое детишек родится, — ответила я, — у меня столько чертят нет!

— Трое! — протянула средняя. — Прям, как у бабки нашей! Да, Луша?

И погрустнела. Луша тоже как-то сникла. Да, и в Стешиных глазах вдруг потух, загоревшийся было огонёк надежды. Что, блин, происходит!?

— И чего вы все вдруг приуныли? — ну не люблю я такие резкие перемены в поведении рожениц и их родственников. Вот, вроде, были настроены по-боевому, а теперь все трое в снулых рыб превратились. И как тут тройню рожать с таким настроем?!

— Померла бабка наша теми родами, — тихо ответила старшая, — детишек родила и померла. А из той тройни только наш отец и выжил. Двое-то уже мёртвыми родились.

— А Стеша не помрёт! И детки её жить будут! — уверенно произнесла я и скомандовала. — Марфа, напои нашу подопечную ивовым настоем. А ты Стеша, дыши сейчас под мою команду.

И, перекрестившись, я осторожно приступила к повороту плода.

Часа через два в помывочной в три голоса заголосили два крепеньких мальчика и одна хрупкая, но тоже вполне себе звонкая девочка.

Стеша с усталой улыбкой смотрела, как её сестры и Марфа омывают детишек и пеленают в новые пелёнки. А я смотрела на неё, и вид её мне совсем не нравился.