Глава 47.

* Аглая *

Я с трудом разлепила глаза. Лежала я в своей келье. Но откуда в ней взялась перина. Да-да, под собой я ощутила очень мягкое ложе. Накрыта я была тёплым одеялом, под которым мне сразу вдруг стало очень жарко. А рядом на креслице дремала Аглаина нянюшка.

Она-то тут что делает? Где Серафима? И где Демьян?

Последнее. Что я помнила, это то, как я сняла повязки с глаз нашего пациента, а потом темнота. Память услужливо подсказала, что, наверное, прошло немало времени, и мои добрые родители уже прибыли за мной в монастырь и нянюшку захватили с собой. Ведь только ей одной было под силу совладать с капризным нравом княгинюшки.

Акулинушка знала Аглаю с младенчества, была сначала её кормилицей, потом её определили в няньки, потому что капризная княжна никого больше не слушалась, и потом прислуживала Аглае в качестве личной служанки.

Именно Акулина первой заметила, что Аглая вздыхает по своему учителю, хотя та старательно скрывала свои отношения с фрязином. Добрая женщина пыталась наставить свою воспитанницу на путь истинный, грозилась рассказать обо всём родителям, но Аглая, которую уже распирало собственное счастье и невозможность рассказать о нём всему белому свету, стала умолять Акулину не выдавать её. Она заламывала руки, обнимала свою нянюшку и твердила, что любит фрязина больше жизни, и что всё уже меж ними решено, и она, Аглая, скоро покинет этот дом и станет супругою своего возлюбленного.

Тогда Акулина, улучив момент, рассказала о планах княжны Аглаиному отцу Мстиславу Юрьевичу Озерскому. И тот принял решение упрятать дочку в монастырь. Акулина просила хозяев, чтобы ей разрешили отправится вместе с питомицей, но князь Озерский решил, что его дочери будет полезно пожить среди чужих людей. Поэтому в монастыре Аглая оказалась одна одинёшенька.

Я из-под опущенных ресниц с интересом разглядывала эту женщину, которая могла не признать во мне свою хозяйку, и думала, как привлечь её на свою сторону. Вариант с потерей памяти я отмела сразу. Лучше придерживаться той версии, что в монастыре на меня снизошло озарение, и матушка настоятельница это подтвердит. Она же писала уже об этом моему батюшке, когда просила его оставить меня в монастыре до весны. Значит, нянюшка тоже знает, что её питомица изменилась.

Тут я закашлялась, и Акулина открыла глаза.

— Голубка моя! — запричитала она. — Очнулась! Радость-то какая! Сейчас я тебе отвару дам, сразу легче будет.

Акулина помогла мне присесть и поднесла к губам черпачок с мутной теплой жижей.

— Серафима наказала тебя каждый час поить, а я задремала, растяпа, — проговорила она, — а тут ты очнулась! Вот радость-то! Сейчас напою тебя и схожу за Серафимой. То-то она обрадуется!

Она аккуратно промокнула мне губы салфеткой, поправила одеяло и продолжила:

— Да, к родителям твоим ещё загляну, а то матушка-то твоя все глазоньки уже выплакала, моля Бога о твоём выздоровлении.

— Мои родители тут? — спросила я, хотя и так уже было понятно, что по крайней мере Аглаина мать точно была где-то рядом.

— А где же им ещё быть-то, когда дитятко у них при смерти находится! — возмущённо ответила Акулина, будто я виновата была, что разболелась так некстати. — Нам настоятельница всё про тебя порассказала, как ты тут за болезными ходила, не щадя живота своего, потому и подкосила тебя лихоманка падучая. Мы прибыли, чтобы забрать тебя домой, а ты лежишь тут в беспамятстве на голой лавке, будто девка безродная, да в бреду мечешься.

— Я бредила? — это нужно выяснить сразу, а то вдруг я наболтала чего лишнего.

— Да бормотала чего-то непонятное! Я сколько ни прислушивалась, а ничего не поняла, — успокоила меня Акулина и добавила. — Демьяна ещё какого-то звала. Серафима потом сказала, что служаку вы с ней тут одного до нас лечили, и ты его якобы от смерти лютой спасла.

— Из болота вытащила, — подтвердила я.

— Да. Ты что? — не поверила Акулина. — И как силёнок-то у тебя хватило?

— Сама не знаю! — пожала я плечами, разговор начал меня утомлять, захотелось спать. — Видно, Бог помог.

— Конечно, конечно, — согласилась нянюшка и заметив, что я уже почти засыпаю, погладила меня по голове. — Ты поспи-поспи, касоточка моя. Теперь тебе сил набираться надобно.

В следующее моё пробуждение я обнаружила в своей келье Аглаину матушку. Она сидела в том же креслице, в котором до неё дремала Акулина, и с тревогой глядела на меня. На коленях её лежали пяльцы, но видно было, что последний стежок она сделала очень давно.

Рядом с матушкой на стульчике примостилась нянюшка, она что-то шила и мурлыкала себе под нос.

Когда я открыла глаза, матушка подскочила ко мне, уронив рукоделие, присела на край кровати, порывисто меня обняла и зарыдала.

— Доченька моя! — причитала она. — Милая! Уж не чаяла я, что увижу вновь твои ясные очи!

— Ну, полноте, полноте, Пелагея Степановна! — топталась рядом добрая Акулина. — Успокойся ужо. Живая же наша голубка, живая! Говорила я тебе, что не помрёт она.

— И зачем мы только тебя сюда отправили! — не унималась моя матушка. — Чуяло ведь сердце моё материнское тревогу необъяснимую, когда мы тебя сюда везли!

— Ну, что ты, матушка, всё же уже хорошо! — прохрипела я, осторожно пытаясь освободиться из удушающих объятий: сжимала меня Пелагея Степановна очень сильно, того и гляди рёбра мне сломает. Как же мне ей намекнуть, что мне дышать нечем?

Тут мне на помощь пришла Акулина.

— Ты отпустила бы княжну нашу, Пелагея Степановна, — попросила она. — Мне ей отвару дать надобно. Да и покормить бы её не мешало. Столько дней дитятко не кушало. Смотри, одни кожа да кости остались.

После этих слов матушка вдруг вмиг успокоилась, приняла озабоченный вид и произнесла:

— Отваром я напою дочь сама, а ты, Акулина, иди раздобудь что-нибудь съестное!

Акулина послушно пошла выполнять наказ хозяйки.

А матушка подала мне чашку с отваром, но не успела я сделать и пары глотков целебной жижи, как мы с ней услышали крики:

— Раненых везут! Раненых везут!