Глава 49.

* Ярослав *

Несколько дней прошли в напряжённом ожидании. Я прислушивался к каждому шороху в подземных ходах Серафиминого убежища, но кроме знахарки сюда больше никто не спускался. Аглая всё также пребывала между жизнью и смертью, хотя, по словам Серафимы, уже не так горела, но в себя пока не приходила. А матушка Василиса меня, кажется, избегала.

— Некогда ей! Совсем закружилась наша Василисушка, — сказала мне как-то Серафима, заметив как я поглядываю на вход. — Ведь сейчас идет подготовка к зиме. Ничего упустить нельзя. Зимы-то у нас, сам знаешь, какие. Лютые у нас зимы. Но матушкиными стараниями в нашем монастыре и дровишек всегда вдосталь, и пропитания. И одёжка тёплая у сестер имеется. Слава Богу, зимуем без потерь уже который год. А всё благодаря матушкиной дотошности. Все припасы сама проверяет, в каждую учётную книгу заглядывает. С утра до ночи кружится как пчёлка, спаси её Господь!

И Серафима коротко перекрестилась. Я тоже перекрестился, матушку я уважал и любил с самого малолетства, а теперь корил себя за то, что последние годы не часто навещал её. Да чего уж там говорить, последний раз она у нас гостила года три назад али четыре, а я в монастыре у ней не появлялся и того дольше. Всё недосуг было.

А матушка-то постарела, хоть и держится молодцом, и стать сохранила, и особую женскую красоту, и по-прежнему строга и к себе, и к остальным, но чувствуется в ней уже та особая усталость, что накрывает людей, облеченных властью; ведь вместе с властью приходит и ответственность за чужие судьбы, и постоянный страх что-то упустить, и привычка скрывать свои чувства за маской спокойствия и уверенности. А иначе нельзя, иначе люди тоже волноваться начнут, а люди в панике – страшная сила.

Надеюсь, Глебу сейчас хватит ума, не поддаваться панике. А иначе в княжестве волнения начнутся. Ведь и промысел весь встанет, и торги прекратятся, это ж какой убыток казне будет!

Я тряхнул головой, отгоняя от себя неприятные мысли. Надеюсь, бояре этого не допустят и, коли понадобиться, найдут на Глеба управу, пока я тут прохлаждаюсь.

Но подобные мысли, как я их не прогонял, постоянно преследовали меня в течение этих дней. Неизвестность угнетала. Я ждал вестей от дядьки, но их тоже не было.

Одно радовало, перед сном Серафима теперь давала мне какое-то пойло, она называла его восстанавливающим силы, так вот с этого дивного напитка я засыпал, едва моя голова касалась подушки и спал спокойно без всяких снов, а наутро чувствовал себя бодрым и выспавшимся. Потому что, если бы и сон не приносил облегчения, мне было бы совсем тяжко.

Плохо было ещё то, что сидел я в подземелье большую часть времени в одиночестве. Серафима-то сразу после утренней трапезы убегала по делам: её ждали в лазарете болезные и калеченные. После её ухода я как мог, пытался себя развлекать: обошёл с бечёвкой все доступные ходы и даже нарисовал их карту, нашёл ещё один выход из монастыря, ведущий в небольшой овраг, сообщил об этом Серафиме, но оказалось, что она о нём знала. Потом пытался читать. Составлял разные указы и описывал свои замыслы о том, как княжество ещё больше укрепить да на какие рубежи силу направить.

Почему-то блазилось мне, что нужно больше развивать торговые отношения с дальними странами, снаряжать караваны, которые пойдут по всему миру и понесут весть о нашем славном княжестве в иные государства, а потом наши ученые мужи по рассказам купцов составят подробные карты, и будем мы знать, какие народы живут на земле, и будем вести с ними дела ко всеобщему благу.

Вот из таких благостных мыслей на седьмой вечер от того дня, когда мне сняли с глаз повязку, вырвал меня мой преданный воевода Кузьма Трофимович.

Серафима в тот вечер, как обычно, перебирала травы, а я сидел над грамотой. Тут знахарка вдруг обернулась к двери, будто услышала что-то, и тихо мне проговорила:

— А ну ка, спрячься в келье, Демьян!

А сама пошла к выходу. Меня долго уговаривать не надо, я взял свечу, грамотку и писало и юркнул за приоткрытую стенку. Последнее время мы держали её открытой, чтобы я мог быстро укрыться в случае опасности и спал я тоже там. Но не успел я закрыть лаз, как услышал хорошо знакомый голос.

— Нужен он нам, матушка Василиса. Ой как нужен! Боюсь, без него всё прахом пойдёт! Такие гнусные дела на границе творятся, а Глебке и дела нет, закрылся в тереме да вином упивается, девок сенных совсем допёк. И ведь никакой управы на него нет!

Тут дверь открылась и в моё временное пристанище ввалился воевода. Покрутил головой и, не увидев, меня застыл с удивлённым выражением на лице.

— Где Демьян, Серафима? — матушка Василиса строго посмотрела на знахарку, та тоже вернулась вместе с ними и сейчас стояла около стола и недоверчиво глядела на воеводу.

Вот тут-то я и вышел из своего укрытия, и с улыбкой произнёс:

— Тут я матушка, тут! Спрятался было, когда шум в проходе услышали. Не знали ведь мы с Серафимой, что это ты к нам доброго гостя ведёшь.

Воевода отмер, снял шапку, поклонился в пояс и произнёс:

— Здрав буди, княже! Отрадно видеть тебя в силе и крепости! Дённо и нощно молился я о здравии твоём, и Господь услышал мои молитвы!

Серафима окинула меня зорким взглядом, но промолчала, а воевода продолжил:

— Не гневись, княже, дозволь слово молвить!

И хотел было бухнуться передо мной на колени, но я его перехватил крепко обнял.

— Ты чего, Кузьма Трофимыч, дурману покурил, перед тем, как ко мне явиться? Почто ведёшь себя так чудно? Ты ж дядька мой! Забыл?

— Помню, княже, оттого и горько мне, что не добрые вести тебе привёз! — грустно ответил воевода и крепко прижал меня к своей мощной груди.

А, когда с приветствием было покончено, рассказал мне такое, что и в страшно сне мне привидеться не могло.