21. Вера

Четко попадает поющая в наушниках Mary Gu в мое настроение.

От нахальной выходки Гордея потряхивает так, что у меня вибрирует пульс на кончиках пальцев.

Последствия... я судорожно пытаюсь их просчитать и придумать, как лучше выпутаться.

Чертов мальчишка!

Прикрываю глаза, чтобы его не видеть, но этого абсолютно недостаточно, потому что я чувствую запах холодной мужской туалетной воды, атакующий мои легкие.

И ощущаю тепло сильного молодого тела, которое словно погружает меня в непроницаемый кокон. Один на двоих кокон. С ним. Это очень интимное ощущение...

Внизу живота несмотря ни на что сладко, тягуче сжимается.

Я бы посчитала поступок Гордея дико романтичным, если бы не злилась так.

Но даже сейчас часть меня по-женски довольно мурлычет, наплевав на все возможные проблемы.

Шолохов как-то странно действует на меня. Томными волнами накатывает желание расслабиться, отпустить ситуацию и будь, что будет! И один раз я уже поддалась этому чувству.

Зря.

Потому что теперь я точно знаю, как это может быть хорошо.

Самолет с едва ощутимым толчком отрывается от земли. Атмосфера вдавливает в кресло. Откидываюсь затылком на подголовник, так и не открывая глаз. Я все равно очень остро чувствую Гордея рядом — мне не обязательно его видеть.

Пытаюсь отключиться от раздражающего рецепторы ощущения близости Шолохова и обдумать свои дальнейшие шаги.

Как только приземлимся, надо будет объясниться с Абрамовой и попросить ее не говорить ничего Сафину.

Я сама скажу.

И чем раньше, тем лучше, пока он от кого-то другого не узнал. Ведь, если скажу я, есть хоть какой-то шанс убедить Альберта, что я не подстроила это специально, что это не сговор.

А еще что у мальчишки Шолохова нет шансов. А значит не надо отправлять меня сразу домой.

Я действительно хотела поехать в эту командировку. И я проведу здесь положенный месяц, а Гордей... Он как раз, если наткнется на мой категоричный отказ, может и сдаться уже через пару дней.

Ведь это всего лишь блажь парня, который, скорее всего, редко получал прямой отказ.

Что ж... Вот и примерный план. Да, он так себе, но другого у меня на данный момент нет.

Обдумывая последовательность действий, я немного успокаиваюсь и приоткрываю глаза.

Самолет еще продолжает набирать высоту — на перепонки болезненно давит сквозь громко звучащую в наушниках музыку.

Мой взгляд падает на руку Гордея, лежащую на общем широком подлокотнике. Непроизвольно разглядываю — я всегда обращала внимание на мужские руки.

У Гордея большая ладонь с выступающими венами и длинные ровные пальцы с отполированными овальными ногтями. Сейчас эти пальцы напряжены — он вдавливает их в мякоть подлокотника. Намертво... Светлые густые волоски на золотистой коже предплечья виднеются из закатанного рукава худи и доходят почти до самого запястья, перетянутого кожаным браслетом — шнурком.

Сглатываю густую слюну, вспоминая, что грудь у Шолохова тоже щедро покрыта этими светлыми волосками, а более темная линия пробегает по рельефному животу до самого лобка. А на ногах волоски более жесткие, они даже чуть-чуть царапаются. Это очень терпкое ощущение, когда он сверху, между моих ног. Моргаю, раздраженно прогоняя настырные воспоминания.

Ну и что, что кому-то Бог от души отсыпал тестостерона. Зато очереди за предусмотрительностью и чувством самосохранения Шолохов явно пропустил.

Раздраженный длинный выдох Гордея, пробивающийся даже сквозь музыку в наушниках, заставляет меня вскинуть взгляд выше и убрать капли из ушей.

Гордей тоже откинулся на подголовник кресла и закрыл глаза. Густые ресницы как у девочки дрожат, брови хмурятся, сходясь к переносице. Кадык заметно проезжается по крепкой шее и, кажется, лицо Гордея при этом слегка бледнеет.

Смотрю на него с удивлением, теперь уже полностью открыв глаза и подмечая детали.

Пальцы, намертво вцепившиеся в подлокотник, словно окаменевшие черты и общая тяжелая вибрация, вдруг расползающаяся от этого двухметрового детины. Это же… Ах-ах… Серьезно?

— Ты что? Боишься летать?! — интересуюсь, улыбаясь от того, насколько мне кажется это абсурдным и вообще не подходящим ему.

Гордей скашивает на меня один приоткрывшийся глаз и дергает уголком губ в подобие улыбки.

— Ну... Не то чтобы прямо боюсь... Скорее не люблю, — бормочет хрипло, — Особенно посадки и взлет... Знаешь, что по статистике...

— Ты боишься летать, — уверенно перебиваю я.

Шолохов поджимает губы.

— Если ты не знала, это очень распространено, — ворчит после паузы немного агрессивно, — Так что незачем так довольно улыбаться. Обычно я принимаю успокоительное или напиваюсь, и тогда вообще никаких проблем. Но сегодня ни с первым, ни со вторым не задалось, — страдальчески вздыхает.

И непроизвольно дергается, когда самолет чуть резко качает. "Блядь" — беззвучно шевелятся его губы, а меня пробирает на смех. У Шолохова такое искреннее смятение на лице в этот момент, что невыносимо тянет его пожалеть. Но я конечно сдерживаюсь. Лишь забываю, что еще пять минут назад готова была лично выкинуть его из этого несчастного самолета.

— Почему не задалось? Принял бы таблетки, — вслух интересуюсь.

— Я от них вырубаюсь практически сразу, не хотелось проспать наш первый совместный полет, — сверкает Гордей белозубой нахальной улыбкой.

— Оу, то есть я причина твоих страданий.

— Всегда только ты, — произносит, добавляя еще пару смыслов, и перехватывает мою руку.

Крепко сжимает в своей ладони. Она у него прохладная и влажная сейчас. Но теплеет с каждой секундой от нашего прошивающего разрядом до самого плеча контакта.

— Эй, красный флаг, — пытаюсь отнять пальцы, но Гордей не пускает.

— Мне так спокойней, потерпи, — бархатным голосом.

— Мог бы просто напиться тогда уж, под градусом я тебя уже видела, — теперь уже ворчу я.

— Ты — да, а коммерческий директор отца и руководитель проекта вряд ли бы оценили такое начало командировки, — фыркает Гордей, — Кстати они вон там, — кивает на два кресла через три ряда от нас, — Так что, Леонова, постарайся вести себя прилично, — с чопорным видом добавляет.

Что?!

У меня от такой подачи сначала распахивается рот, а потом в груди взрывается тихий, но неудержимый смех. Непроизвольно сжимаю пальцы Гордея, смеясь. Ловлю на себе мужской взгляд — жадный, внимательный и до чертиков горячий. Такой, что полыхает лицо, и внутри тоже томительно начинает полыхать.

Ну что мне с тобой делать, синеглазый мальчишка?!

— Что? Даже не будем трахаться в туалете? Какое разочарование... — купаясь в мужском обволакивающем внимании, забываюсь и начинаю его дразнить. Говоря это, томно смыкаю веки и медленно проезжаюсь зубами по нижней губе.

Гордей как дрессированный четко отслеживает каждый сигнал. Ее взгляд при этом мгновенно заметно плывет, и это так легко вызвать в нем, что только еще больше раззадоривает.

— А ты хочешь? — тихо интересуется он каким-то очень интимным тембром. Криво улыбается, дернув бровью, — Я вообще не любитель всех этих самолетных туалетов, но если дама настаивает...

— А что так? Из-за фобии плохо стоит? — "кусаю" его, выразительно стреляя глазами на его ширинку.

Верхняя губа Гордея хищно оскаливается, и он вместо слов резко тянет мою руку к своему паху. Насильно кладет. Ладонь тут же обжигает красноречивая твёрдость сквозь плотную джинсовую ткань.

У меня срывается пульс... Черт...

Слабо пытаюсь отдернуть руку, но только непроизвольно царапаю член через джинсу ногтями, и вижу, как у Гордея из-за этого каменеют бедренные мышцы.

— Тш-ш-ш... Прямо тут будет точно перебор, — выдаёт Шолохов с хриплым смешком.

Медленно убирает мою руку со своего тела, так и не отпуская из захвата. Переплетает наши пальцы, кладя сцепленный замок на подлокотник. Большой палец при этом рисует чувственные восьмерки на тыльной стороне моей ладони. Меня всю мурашками обсыпает.

Сколько нам лететь еще? Четыре часа? Я не переживу...

— На самом деле мне просто слишком неудобно в этих каморках, по габаритам не прохожу, — глухо сообщает Гордей, сверля меня своими синими шальными глазами.

Смотрю в его расширенные поплывшие зрачки, облизывая губы, и даже не сразу понимаю, о чем он говорит. Ах, секс в туалете самолета, точно...

На моей ладони чертится какая-то буква, не могу сосредоточиться...

— Какой ты привередливый, — рассеянно бормочу.

— Да, я лучше приду к тебе ночью.

От степени наглости его заявления в сочетании с ласкающим движением большого пальца, рисующего на моей ладони, я на миг впадаю в ступор.

Пока молча смотрим друг другу в глаза, самолет выравнивается и давление на уши пропадает. Звуковой сигнал вкупе с позеленевшими табло сообщают, что можно отстегнуть ремни. Оживаю.

— Кажется, тебе уже лучше, — хрипло огрызаюсь я, выдергивая наконец свои руку из мужской ладони.

Вожусь с ремнем непослушными пальцами, сердце частит.

Надо как-то его отшить! Но проблема в том, что...

Что я не хочу.