28. Гордей

Когда оказываюсь в своем номере, жалею, что не прихватил с собой из бара бутылку виски. В мини-баре на удивление ничего не находится, и я даже собираюсь было позвонить на ресепшен, чтобы принесли, но в последний момент передумываю.

К черту. Еще я не напивался из-за этой кудрявой стервы!

Завтра длинный день, забитый деловыми встречами, и самое идиотское, что можно себе придумать, это сидеть на них с раскалывающейся головой, красными глазами и перегаром.

И все же во мне так клокочет, что отрицательную энергию просто необходимо куда-то слить. Не помешала бы боксерская груша, а лучше спарринг партнер... Ага, с лощеной рожей Шафирова. Хотя причем тут он? Такой же как я бедолага.

Если она пустит его к себе в номер, я...

От одного намека в мыслях на подобное развитие событий, меня начинает трясти.

Роюсь в чемодане, который так и не удосужился полностью разобрать, и чудом нахожу полупустую пачку сигарет. Иду на балкон, не с первого раза прикуриваю. Пальцы в треморе.

На улице едва плюс и черная ночь. Холод пробирается под тонкую рубашку, а я все равно тлею внутри как кончик сигареты. Будто это Вера втягивает меня в себя и рассеивает дымом в сладком ночном тумане. Я бесплотный, горький и беспомощный...

Дым скручивает причудливые линии перед глазами, горло слегка дерет гарью. Успокаиваюсь немного. Пытаюсь переосмыслить. Я наверно тоже перегнул где-то, да...

Но сейчас я слишком зол и взбудоражен, чтобы чувствовать раскаяние и хоть в чем-то винить себя. У меня ощущение, что она все это сделала специально, спровоцировала меня. Нравится играть, да, Леонова? Не со мной. Не так.

Докурив, возвращаюсь в номер. Телефон, валяющиеся на кровати, вибрирует на беззвучном входящим вызовом. Мать. Сбрасываю её и отправляю шаблон, что перезвоню позже. Я сейчас не в настроении уверять кого-то, что у меня все хорошо. Надо в душ и спать. Может быть завтра я на все посмотрю по-другому.

Пройдя в ванную, избавляюсь от рубашки и включаю воду. Настроив, расстегиваю джинсы. Но снять не успеваю, так как в номер кто-то стучит.

Замираю, прислушиваясь.

Может на хрен? Не открывать?

Стук прекращается, но через секунду повторяется опять, более настойчивый.

Может Нарышкин?

Вжикаю ширинкой, застегивая обратно, выключаю воду и нехотя иду открывать. Заранее страдаю от того, что придется о чем-то разговаривать, пусть даже пару секунд. Стучат громче.

— Иду, — рявкаю раздраженно и распахиваю дверь.

Не Нарышкин.

Вера.

Мне кажется, она мне чудится и это последствия какого-то жесткого инсульта, так мощно меня качает от одного ее вида взрывом гормонов в крови.

И злость, и желание, и ревность — все сразу выкручивается на максимум, словно в костер уронили канистру бензина.

Один миг смотрим друг на друга, и я успеваю только вопросительно выгнуть бровь, как Вера с силой толкает меня в грудь, заставляя попятиться, и шагает в номер. Захлопывает за собой дверь. Поворачивается ко мне и, разъяренно сверкнув глазами, толкает меня еще раз. От души так!

— Эй, хорош! — перехватываю ее запястья.

— Ты что устроил?! — шипит возмущенно. Вырывает руки из моего захвата и снова толкает в грудь, — Глупый! Ревнивый! Мальчишка! Мы! Договорились! Же! — удар на каждое отрывистое слово приходится мне по уже саднящей грудной клетке.

Взбешенная кошка, а не женщина!

— Я устроил?! Ничего не попутала?! — рычу, пытаясь ее остановить.

Получается быстро. Снова перехватываю ее тонкие запястья, чувствуя, как бешено частит пульс в венках. Тяну к себе вплотную. Так, что Вера впечатывается в мой обнажённый торс. Ткань ее черного глухого платья странно, очень чувственно ощущается на моей голой коже.

И еще от Леоновой жарко. Мне невыносимо жарко вдруг. Дыхание срывается. Еще чувствую ее фантомные толчки в корпус. Кошка моя…

— Чего пришла? Натанцевалась?! — хриплю зло, заведенный и ее нападением, и ее близостью.

Облизывает пухлые губы, глаза с поволокой, на белой шее пульс бьется.

— Хочешь, чтобы ушла? — с насмешкой, и в зрачках черти самбу пляшут. Издевается, но вкусно так.

Я невольно усмехаюсь. Ведьма... Женщина... Моя. Будет моя.

Вера будто мои мысли читает. Начинает улыбаться. И совсем не сопротивляется, когда я вместо ответа жадно впиваюсь в ее пухлые губы. Солоноватые и мягкие. Нетерпеливо нахожу ее язык, трогаю своим. Прижимаю Леонову к телу, пятясь к кровати и рывками задирая платье.

— Я бы не пришла, если бы ты продолжил эту глупую сцену, — запальчиво шепчет Вера сквозь поцелуй, — Вообще все закончила...Никогда так больше не делай, слы... — пытается мне что-то объяснить, но я не даю ей, плотнее затыкая рот поцелуем.

Плевать на все, потом поговорим.

Я просто охрененно рад, что она пришла сама. И так быстро. И что мы вдвоем. И сейчас я буду с ней, в ней. И она сама льнет ко мне как лиана, повисая на шее.

Ноготки проходятся по плечам, чувственно царапая, гладят живот, дергают ширинку. Стягиваю с нее платье, оставляя в черном кружевном белье и тонких капроновых, тоже черных колготках. Я бы их разорвал и оставил на ней, ей бы пошло, но Вера отстраняется, толкая меня кровать, и быстро сворачивает капрон по стройным ногам. Смотрю на нее осоловелым взглядом, лёжа на кровати и приподнявшись на локтях.

Наблюдаю, как щелкает застежка бюстгальтера и оголяется нежная грудь с персиковыми сосками, как Вера вытаскивает шпильки из кудрей, и они рассыпаются медовой копной по ее плечам, как, гипнотизируя меня поплывшим взглядом, кудрявая нимфа медленно тянет трусики по бедрам вниз, пока они не спадают по ее ногам.

Обнаженная, приближается ко мне, плавно покачивая бедрами. Закусив губу, стягивает с меня джинсы сразу вместе с боксерами. Перехватывает выпрыгнувший, налитой член. Сжимает, ведя рукой так, что у меня дыхание застревает в горле.

Мои веки тяжелеют. Откидываюсь на подушки, смотря на Веру сквозь ресницы.

— Где? — выгибает она бровь.

Молча тянусь к тумбочке и достаю презервативы. Даю ей фольгированный квадратик.

Вера рвет его и, томно улыбнувшись, кладет защиту себе на язык. Наклоняется и берет меня в рот, медленно раскатывая резину по длине губами. Не очень ловко, но охрененно приятно. У меня кожа мурашками покрывается. Желание пульсирует в кровотоке как грозящий взорваться вулкан. Пытаюсь дернуть Веру на себя, когда она заканчивает с защитой, чтобы перевернуться и оказаться сверху, но Вера не дает.

— Тш-ш-ш, — успокаивающе шепчет, перекидывая одну ногу через мое бедро и садясь сверху.

Пытаюсь расслабиться и отдать контроль, любуюсь ей. Тяжело дышим, глядя друг другу в глаза. Вера гладит мой живот, делая дразнящие движения бёдрами и не давая в себя войти. У меня все мышцы звенят, член слепо дергается, тычась в обнаженные, шелковые ягодицы. Подхватываю эту садистку под задницу, сжимаю, направляя. Вера наклоняется и целует меня в губы, сладко играя языком. Наконец просовывает руку между нами и направляет в себя ствол. Опускается, туго обволакивая. Это так горячо, что перестаем целоваться, шумно и влажно дыша друг другу в рот.

Пах немеет от постоянных электрических разрядов, прошивающих меня по позвоночнику, когда Вера начинает плавно двигаться, рисуя бедрами восьмерки. Это ее ритм и он мучителен мне, и в тоже время уносит от того, как болезненно хорошо. Подчиняюсь, завороженно смотря на двигающуюся на мне женщину и ловя то, как сладко она обтягивает меня собой. Лишь мои руки путешествуют по ее телу, то тиская качающуюся грудь, то сжимая и направляя влажные от испарины бедра.

Вера постепенно ускоряется, увеличивая температуру до максимальной. Движения становятся рваными, почти хаотичными, дыхание вырывается всхлипами, ресницы дрожат, лицо и шея идут алыми возбужденными пятнами.

Она упирается руками мне в грудь, запрокидывая голову и всаживая ногти. Внутри сжимает так, что звезды в глазах. Тяну ее рывком ближе к себе и заставляю лечь на себя, напряженную и вытянутую струной от поступающего оргазма.

Прижимаюсь открытым ртом к солоноватой шее, начиная быстро вколачивать себя в нее снизу. Вера стонет, протяжно и почти болезненно. Пытается вырваться, хрипит и наконец сильно содрогается от прошивающих судорог.

Темнеет в глазах, топит темным тягучим кайфом сразу вслед за ней. Сам не понимаю, как уже оказываюсь сверху и медленно, на автомате продолжаю в ней двигаться, ловя остаточные волны удовольствия. Мышцы мелко и приятно сводит словно после марафона. Целую Веру в губы и медленно скатываюсь обратно на спину. Леонова тут же пристраивается мне на грудь. Ласково льнет, дробно дыша.

От нас парит. Прикрываю глаза локтевым сгибом, а другой рукой рассеянно глажу Верины спину и плечо. В голове пустота.

— Почему ты это устроил? Мы же договорились, — после продолжительной паузы с укором шепчет Вера, но злости в ее голосе теперь совсем нет. Лишь желание все прояснить.

Молчу, неопределенно крутанув кистью.

— Ты меня игнорировала, мы не так договорились, — подумав, как правильней сформулировать, отвечаю, — Ты со всеми общалась кроме меня. Будто я прокаженный.

— А ты не думал, что и мне сложно с тобой общаться, как со всеми. Не только тебе, — приподнимает Вера голову и смотрит мне в глаза.

На это тоже не сразу нахожусь, что ответить. Внутри только как-то тонко, звеня, начинает петь.

Я не все для тебя, да?! Я хочу слышать больше такого...Мне необходимо это, Вер.

— Ты с ним заигрывала, — глухо предъявляю вслух.

Покусывая губу, отрицательно мотает головой.

— Не было такого, я просто общалась.

— Ты сказала, что не против пофлиртовать, а потом пошла с ним танцевать! — завожусь я.

— Это было уже после того, как ты мне начал предъявлять при всех за обычное вежливое общение с коллегой! При всех, Гордей! — тоже повышает голос Вера, и в глазах ее вспыхивает раздражение, ноздри агрессивно вздрагивают, но потом она шумно выдыхает и говорит намеренно спокойно, — Ты придумал это сам. И очень... — она хмурится, подбирая слово, — Не разочаровал, нет. И не испугал... Но... Знаешь, ревность это вообще не про чувства, это про собственничество. Как к вещи. Это как ребенок дерется с кем-то в саду за свою машинку или куклу. И ему проще эту несчастную куклу сломать, чем позволить кому-то еще дотронуться. Ревность может приводить к страшным вещам...

— Иногда ревность про неуверенность в другом. В том, что выбирают тебя, — хрипло перебиваю я.

Сталкиваемся взглядами. Замолкаем, оба понимая, что я сказал про себя. Вера, помедлив, нежно улыбается и проводит пальцами по моему лицу — чертит по бровям, носу, обводит губы. Прикусываю подушечку и ноготь. Отдергивает руку, коротко смеется.

— Я уже поняла, что ты не из тех, кто “ломает кукол”, Шолохов, иначе ты бы сегодня не ушел, — шепчет едва слышно, отчего каждое ее слово воспринимается каким-то откровением, — И для меня было очень важно это узнать. Теперь подскажи, что мне тебе сказать, чтобы ты был уверен?

Подтягивается и целует уголок моих губ. Ореховые глаза мягко светятся, и я, твою мать, таю сейчас.

— Просто скажи.

Улыбается, зарываясь пальцами в мои волосы.

— Я выбираю только тебя.