29. Вера

— Может все-таки с нами, Вер? Время детское, — в сотый раз предлагает Шафиров отправиться с остальными коллегами на ужин.

После того, как мы с Денисом Артуровичем провели вместе час утром, он на меня так смотрит будто получил особые права на панибратство. Хотя держалась я показательно отстраненно. Может быть даже чересчур — Денис ничем этого не заслужил, был обходителен и вежлив, но у меня перед глазами так и стоял взъерошенный спросонья Гордей, ворчащий, что, если уж я иду с Шафировым на эту “долбанную” (цитата) экскурсию по объекту, то обязана хотя бы сказать Денису Артуровичу, что у него пахнет изо рта или до противного влажные ладони.

Вспоминаю эти идиотские мальчишеские наставления сейчас, ловя взгляд Гордея. Он стоит за Шафировым, пряча руки в передних карманах брюк и опираясь спиной о стену узкого гостиничного коридора.

Синий взгляд абсолютно непроницаемый, хоть и направлен прямо на меня. Как я и хотела... Вот только он настолько непроницаемый, что теперь мне хочется жарких вспышек в его синих глазах. Как ночью... Оказывается, они мне до чертиков нравятся!

И сейчас, когда Гордей их гасит по моей же просьбе, я чувствую жажду и дико скучаю по ним. Мне даже чуть-чуть обидно. Это глупо, но наверно рядом с этим мальчишкой просто невозможно быть рациональной.

И я наоборот все чаще задерживаю на Гордее взор, в то время как сам Шолохов отыгрывает дистанцию идеально. Какая ирония...!

Ни за что не пойду к нему в номер сегодня. Пусть сам придет в мой и убедит меня, что это все игра, и он так же хочет меня как вчера.

Опасная, совершенно ненужная мне игра, но я просто не в силах от нее отказаться. Что-то есть в Гордее такое, отчего я только чувствовать хочу рядом с ним и не думать ни о чем.

— Нет, спасибо, день был тяжелый, я лучше уже отдохну, — с трудом отрываю взгляд от Гордея и перевожу его на Шафирова. Вежливо улыбаюсь, — Хорошо вам посидеть, — подношу магнитную карту к двери, нажимаю ручку.

— Ладно, отдыхай, Вер, до завтра, — вздыхает Шафиров.

— Всем пока, — отзываюсь, заходя в свой номер.

— Пока, — говорит Нарышкин.

— До завтра, — вторят Аслан Бероев и Алексей Иванов, тоже откомандированные от "Алмаз-групп".

— Спокойной ночи, — бросает Гордей последним, и на его низкий, чуть хрипловатый голос я не выдерживаю и оборачиваюсь.

Успеваю заметить в дверную щель, уменьшающуюся с каждой секундой, как на миг глаза Шолохова вспыхивают жарким синим, очень много чего обещая, и во мне словно раскаленная волна прокатывается от кончиков ушей до самого низа живота.

Захлопываю дверь, выдыхаю. Губы дрожат в глупой улыбке. Я наверно сошла с ума!

Скидываю туфли в прихожей и сразу прохожу в ванную. Я не соврала, день и правда был насыщенный и сложный.

Слишком много информации, плотный график, новые люди, с которыми надо было налаживать контакт, а это всегда стресс для меня, особенно с женщинами. Но главное...

Половину дня я провела у нотариуса по заданию Альберта переоформляя на подставную фирму, где генеральный директор я, все серые потоки. Опять.

И пусть уже одним схематозом меньше или больше — для меня роли не играет, я сяду надолго даже если откроется хотя бы треть из них, но все равно, когда подписывала, остро чувствовала, как удавка на шее затягивается еще крепче.

И толстая веревка от нее тянется через тысячу километров прямо к рукам Сафина. Он знал, чем меня, наивную дурочку тогда, к себе привязать. Что может быть прочнее уголовного кодекса?

Раздевшись, забираюсь в ванную и включаю душевую лейку. Регулирую температуру и наконец встаю под желанные тугие струи. Задираю голову, прикрыв глаза. Хочется смыть себя все до костей. Путы эти смыть, но так конечно не получится.

София Давидовна сегодня даже покурила со мной, когда я вернулась в офис, расположенный в первом почти готовом корпусе объекта.

— Надеюсь, он тебе за это хоть хорошо платит, — обронила она, грустно вздохнув.

Официально она не знает, но Абрамова слишком умная, чтобы не догадываться. И что-то я не выдержала и ей рассказала сама. Мы почти подруги. Мы могли бы ими стать по-настоящему, но у меня для этого слишком много тайн, а ей слишком меня жалко. Это не равные отношения, просто сочувствие в ее глазах — единственное, которое почему-то не задевает меня.

Ненавижу, когда жалеют, но София Давидовна такая душевная женщина, что от нее почему-то этих эмоций наоборот хочется.

Беру гель для душа и наливаю на руку, меланхолично размазываю его по телу, чуть отступив от сильных струй воды.

Платит... Если бы, моя дорогая София Давидовна. Сафину не надо, чтобы у меня были свободные деньги. Чтобы у меня было хоть что-то без него. Это не услуга с моей стороны, это уже невозможность отказать, так как первый год своей стажировки я по дурости в восемнадцать лет уже успела понадписывать столько...!

Я тогда так верила ему! Думала, что Бог просто сжалился надо мной, сиротой, и послал на помощь этого благородного мужчину, школьного друга моей матери. Думала, что Альберт мне почти как отец... Смешно теперь вспоминать даже... До слез...

Единственное, что Сафин дарит мне в неприличных количествах — это украшения. У него какой-то фетиш на них, но я не жалуюсь.

Ведь я нашла способ это монетизировать. Сейчас почти все, что сверкает на мне — стекляшки из маркетплейсов. Паль. Но очень хорошая паль. Все вырученное за оригиналы в крипте. И по сути там уже достаточно, чтобы сбежать. И я знаю, где раздобыть поддельные документы, так что у меня неплохие шансы потеряться навсегда где-нибудь в Океании.

Но страшно, черт! Так страшно, что леденеют руки и зубы перестают друг на друга попадать.

И потому мне все время кажется, что денег еще недостаточно. Или что не так уж плохо все и можно пока потерпеть. Я жду чего-то весь последний год. Не знаю чего... Что Альберт умрет? Ему всего пятьдесят, но вдруг инфаркт. Или просто плюнет уже на меня. И отпустит...

Не знаю...

Страшно это — бежать в никуда, даже если эта жизнь уже невыносима. Невыносима, но привычна и понятна. Как писал Тургенев "ко всему привыкает человек, вот и Герасим привык". Вот и я как тот Герасим. Бессловесная и бесправная, привязана к хозяину.

Наливаю на руку шампунь и тщательно промываю голову, затем смываю всю пену с себя и выхожу из ванны.

Не одеваюсь, лишь оборачиваюсь полотенцем. Кожу начинает покалывать чувственными микротоками в ожидании Гордея.

Я даже немного нервничаю, хочу, чтобы поскорее пришел. Чтобы прогнал все мысли и сделал голову легкой— легкой. У него это так играючи получается.

И дело даже не в сексе, вернее не только. У Шолохова такая энергетика... Можно греться как у печки в мороз. И я хочу об него греться. Хотя бы вот так, украв.

Включаю телевизор от нечего делать, но там совсем какая-то ерунда. Листаю ленту в телефоне, потом достаю стики и приоткрываю дверь на балкон. Впустив холодный мартовский воздух, закуриваю стик.

На улице уже ночь. Время крадется к девяти. Ну где же он? Неужели не придет?!

От одной мысли неприятно передергивает и мятный дым мгновенно начинает горчить, но ответом мне служит короткий настойчивый стук в дверь. Сердце с силой бьется о ребра, будто отвечая. Закусив губу, чтобы спрятать слишком открытую улыбку, иду открывать.

Гордей. Мой синеглазый мальчишка. Словно таблетка от реальности.