34. Гордей

Вера отрывает щеку от моей груди и, подняв голову, смотрит мне в глаза. Упирается подбородком мне в ребро, за которым мерно отстукивает ритм сердце.

— Ну... — рассеянно улыбается, и взгляд ее немного мутнеет, обращаясь в прошлое, — До девяти лет моя жизнь была совершенно обычной. Не о чем особо рассказать. И я почему-то ее плохо помню. Все как тумане, хотя вроде была уже взрослая, когда... — Вера сглатывает, хмуря брови. И, откашлявшись, продолжает, переведя взгляд на мою грудь и водя по ней ноготком, цепляя волоски, — Мама, папа, младший брат Ромка...Родители поженились рано, сразу после школы. Помню, что мама была очень красивой и духи у нее были такие... Яблочные. А папа был веселым и никогда не ругался. Если надо было кого-то отчитать, он все на маму спихивал, а сам говорил, что ему надо поработать и закрывался в спальне. Мама от этого злилась еще больше, — улыбается Вера своим воспоминаниям, — с Ромой у нас разница была три года и он дико меня бесил, мы все время дрались, желали друг другу... всякое... — запинается Вера, кусая губу, — Ну, знаешь, как дети это делают. Я хочу, чтобы тебя не было, зачем ты родился... Все в этом духе. Сейчас мне конечно сложно это вспоминать, — она замолкает.

Глажу ее по кудрявым волосам.

— Если только на словах ругались, то даже и говорить не о чем, не то, что жалеть, — хрипло фыркаю я, — Миланка один раз в меня из охотничьего арбалета выстрелила. Хорошо, что она мазила.

— Серьезно?! — брови Веры ползут на лоб.

— Да, — смеюсь, — Но у нее были причины. Я рассказал своему другу, что она по нему сохнет, и показал ее дневник, где она документировала каждый его вздох. Мы так ржали.

Вера возмущенно толкает меня ладонью в грудь.

— Какая мерзость, Шолохов! Я бы тебя убила, — шипит.

— Ну вот и она "убила"...почти, — угораю.

Вера в шутку ударяет меня еще раз, но при этом уже улыбается.

— Я рада, что почти, — мурлычет, подтягиваясь выше на локтях и коротко целуя меня в губы.

Отстраняется было, но я не даю, углубляя поцелуй. Прохожусь языком по ее зубам, ныряю внутрь горячего влажного рта. Член дергается, привставая, и приходится Веру нехотя отпустить, потому что дослушать ее я пока хочу больше, чем трахнуть. Это чуть позже...

— В общем... — помолчав и снова посерьезнев, Вера тихо продолжает рассказывать, не смотря мне в глаза, — Когда мне было девять, отец пошел на повышение и мы переехали в Казань. Там родители взяли трешку в ипотеку, столько планов было на будущее, я это помню... Помню их разговоры на кухне, куда на море поехать, с чего начать ремонт, — хмурит брови, крутя на палец волосок на моей груди, — Но ничего из этого не сбылось уже, — едва слышно, — Папа на работу всегда уезжал один, так как ему было раньше всех, но в тот день нам с Ромкой надо было энтеробиоз сдавать для бассейна, и мы поехали все вместе. Он должен был нас с братом и мамой высадить у поликлиники. Не доехал каких-то пятьсот метров, отказали тормоза и что-то с рулевым... — голос Веры глохнет. Взгляд становится пустой.

Я глажу ее по голове.

— Все насмерть, а у меня только шрам на коленке, видел? — ровным тоном спрашивает она, смотря куда-то мимо.

— Видел, — бормочу я, притягивая ее к себе крепче.

—...Из родственников у меня остался дедушка, папин отец. Он забрал меня к себе. У него здесь дом свой был в Подмосковье, в сторону Рязани. У дедушки было даже хорошо по-своему, — слабо улыбается Вера каким-то картинкам у себя в голове, но улыбка почти сразу меркнет, — Вот только он тяжело болел. Диабет плюс все сопутствующее и, когда мне было четырнадцать, он умер. Меня определили детдом. Но знаешь, — она впервые, кажется, с момента своего рассказа смотрит четко мне в глаза, — Там тоже было не так уж ужасно, как звучит. Он у нас был маленький, все друг друга хорошо знали, почти как семья. Не семья, естественно, но и не творилось ничего жуткого. Больше похоже было на детский лагерь, из которого тебя забыли забрать. Все строго по расписанию, воспитатели посменно, дети, столовская еда, выдаваемая одежда...Просто знаешь, что за тобой не придут. Некому. Это наверно и было самое тяжелое, — Вера опять делает паузу и кладет щеку мне грудь.

Перебираю ее роскошные кудри, путаясь в них пальцами. Молчу. Мне нечего сказать.

Я не знаю, что говорят на такое, в моей жизни ничего подобного не было. Даже развод родителей, хоть и дался тяжело, но я ни минуты не сомневался, что нужен им обоим, и отцу и матери, и знал, что они у меня есть. Их наоборот казалось слишком много, так как они тянули нас с Миланкой каждый на себя, им было важно иметь место в нашей жизни, в наших сердцах. Критически важно.

И они для нас с сестрой тоже всегда были целым миром. Я даже сейчас, взрослый, не хочу представлять жизнь без них. Как там было где-то сказано? “Родители стоят между нами и вечностью. Когда они уходят, мы остаемся с вечностью один на один” («Красные цепи», Константин Образцов). Представить не могу, что чувствует ребенок, столкнувшись вдруг с этой самой вечностью. Да и не хочу даже представлять.

— В детдоме было и хорошее, — тихо продолжает Вера, так и лежа щекой на моей груди. Ее теплое влажное дыхание щекочет мне кожу, тембр голоса отдается урчащей вибрацией, — Например, я подружилась с Митей. Он был старше на год. И такой... Классический детдомовец, — чувствую, как Вера улыбается, голос звучит и печально и мягко, — Мать лишили прав, отца не знал, еще пара братьев его помладше тоже жили там. Одного, самого маленького, при мне усыновили. Дрался, сбегал, матерился, курил, но он был очень добрый, защищал меня... Мы договорились, что поженимся, когда выйдем, целовались по углам.

— Ну это уже не дружба, — хмыкаю я, готовый сам себя прибить за прорывающиеся ревностные нотки.

Вера слышит их и смеется. Вскидывает на меня взгляд. Подпирает подбородок ладонью, разглядывая меня.

— Страсти не было, если тебе интересно, — тихо комментирует.

— С твоей стороны может быть, — уточняю я, потому что никогда не поверю, что какой-то там Митя целовал ее просто так, не желая тут же отыметь. Это невозможно.

— Да, наверно только с моей, — легко соглашается Вера, — Но было ощущение семьи, понимаешь?

— Наверно, — глухо отзываюсь.

— Мы строили планы, это очень помогает...

— Да, я понимаю, о чем ты, — хрипло бормочу, подаваясь к ней и целуя в бровь. Снова откидываюсь на подушку, занося руку за голову.

— А еще... — и тут Вера резко перестает улыбаться, и по лицу ее пробегает напряженная судорога, — Когда мне было пятнадцать, я познакомилась с Сафиным. Он пришел к нам на Новогоднее представление для спонсоров, привез новое оборудование для столовой и... Я до сих пор помню, как он на меня, не отрываясь, смотрел весь чертов утренник. Бледный, окаменевший. Будто увидел привидение. Даже не моргал. Поначалу я его жутко испугалась. Думала, псих какой-то, но потом он подошёл и представился школьным другом моей матери. Сказал, что я невероятно на нее похожа, и он будто увидел ее. Расспрашивал о нашей семье, об отце. Как я тут живу тоже спрашивал, нужно ли мне что-нибудь, — Вера сминает губу зубами, в глазах раскаяние и досада, — Он показался мне добрым, обещал помогать. Говорил, что не бросит меня после детдома, что устроит к себе на работу, поможет с учебой в память о матери. Я тогда так поверила ему. Откуда мне было знать...?! — кричит шепотом с чувством.

Меня пробирает липкой испариной. Ее мимика, голос, отрывочные факты. То, о чем я начинаю думать, реально заставляет похолодеть. Я очень хочу ошибаться, но...

— Ты не виновата, — хрипло внушаю ей, крепко сжимая в объятиях.

— Дослушай уже, — психует на это Леонова.

Делает глубокий рваный выдох и продолжает.