40. Вера

— Я смотрю, ты не преувеличивал, когда говорил, что отец был щедр при разводе, — бормочу я, в то время, как такси тормозит у впечатляюще высоких глухих черных ворот.

Камеры по бокам, забор просто бесконечный, за ним сосны стеной, черные черепичные крыши каких-то прилегающих построек...

— И я не преувеличивал, когда говорил, что для этого матери пришлось активно побороться и даже сходить на парочку телевизионных шоу, — рассеянно отвечает Гордей, наблюдая, как калитка открывается и к нам выходит охранник.

Узнав Гордея, он кивает и дает в камеру отмашку, чтобы нас пропустили.

Ворота отъезжают. Вкатываемся во двор. Широкая асфальтовая дорога посреди сосен, смеркается, горят фонари, до хозяйского дома еще добрых пятьсот метров по территории. Сам дом похож на дачный дворец какого-нибудь князя. Полукругом, двухэтажный, с арочными огромными окнами, колоннами, львами и фонтаном у центрального входа.

Картинка больше напоминает декорацию к историческому фильму или экстерьер музея-заповедника, потому я, не скрывая иронии, кошусь на Гордея.

— Это у отца слегка крышу снесло, — хмыкает Шолохов чуть ли не виновато, ловя мой взгляд, — Нашел каких-то дворян в роду и вот... — неопределенно машет в сторону особняка, и правда, тянущего на родовое поместье.

Тихо смеюсь от того, с каким пренебрежением он это произносит. Гордей ловит мою руку и сжимает пальцы. В которых раз за этот день.

Я бы, честно, уже предпочла, чтобы он, этот самый день, закончился. Вымотана.

Встреча с Сафиным утром, перелет, потом мы поехали на такси ко мне собирать вещи. Конечно не все, но самое основное. Можно было бы переночевать в моих апартаментах, но они фактически не были моими, а принадлежали Альберту, потому и я, и Гордей даже не стали всерьез рассматривать такой вариант. Для меня он был слишком тревожный, а Шолохов, кажется, элементарно брезговал. Ключи от "Мерса" я тоже оставила, ведь и машина записана на Сафина. Не моя.

Пока я разбирала гардеробную, Гордею позвонила мать. Он ушел разговаривать с ней в ванную. Не хотел, чтобы я что-то слышала. Это было очевидно, как и то, что она в полном шоке от новостей. Да, Гордей ее предупредил о нашем приезде и кое-каких обстоятельствах, но вряд ли это мне поможет найти с Ириной Александровной контакт. И я ее понимаю. Я бы тоже до последнего считала, что это какой-то розыгрыш или дурной сон.

Мне заранее стыдно за все происходящее перед этой женщиной. И я заранее готовлюсь к тому, что она будет агрессивна настроена ко мне.

Когда Гордей вышел из ванной, я спросила его, как прошел разговор с мамой, и Шолохов коротко ответил "хорошо". Но его "хорошо" звучало не как реальное "хорошо", а как "это не твоя зона ответственности". А потом, не давая мне возможности продолжить допрос, заткнул меня поцелуем и осуществил то, о чем мы говорили в самолете. Поимел у панорамного окна.

И вот это действительно было хорошо.

И заодно помогло хоть чуть-чуть сбавить градус внутреннего напряжения. Я в итоге слегка пришибленная сейчас.

Не зона моей ответственности... Ок.

Я словно наконец отдаюсь течению по имени Гордей, которое так стремительно меня несет, полностью перекраивая всю мою жизнь. Для меня это сложно и неуютно — я уже привыкла отвечать за себя сама и все время быть настороже. Вот так, по щелчку дать кому-то вести со скрипом получается. Я доверяю Шолохову, сама не знаю почему так безоговорочно за столь короткий период, но все равно мне тревожно.

Такси тормозит у парадного подъезда. Гордей выходит первым и распахивает для меня пассажирскую дверь. Таксист тоже вылезает наружу, открывает багажник и достает наши сумки.

— Кстати, я почему-то не спросила, а ты не сказал, — вдруг приходит мне в голову, — А тебя друзья и знакомые не...кхм... подкалывали из-за этих телешоу? — выбираю наиболее нейтральную формулировку.

— Те, кого слишком заботила эта тема, перестали быть моими друзьями. И даже знакомыми, — совершенно ровно отвечает Гордей, забирая чемоданы у таксиста.

— Стали врагами? — выгибаю бровь, ища в его мимике хоть что-то болезненное, указывающее, что это было для него нелегко.

Ведь это должно быть нелегко по определению, но у Гордея совершенно спокойное лицо. Бесстрастное.

И я вдруг понимаю, что он из тех, кто некоторые вещи не прощает. И ты просто сразу перестанешь для него существовать. Тебя не будет и все. И не о чем жалеть или вспоминать. Почему-то содрогаюсь от этой мысли. Это конечно надо сильно провиниться, но...Я держусь за людей до последнего. Возможно потому, что в моей жизни близких людей бесконечно мало, но мне проще уж заранее не подпускать, чем потом рвать. Гордей другой.

— Враг это слишком энергозатратное звание, чтобы наделять им каждого придурка, — хмыкает Гордей, только укрепляя меня в этом наблюдении, — Просто стали "никто". Пойдем.

Подхватив дорожную сумку, следую за ним. Затаившийся внизу живота мандраж снова поднимает голову, заставляя кончики пальцев вибрировать. Сухо сглатываю, поднимаясь по каменным ступеням — в горле пустыня.

Гордей открывает дверь и пропускает меня вперед. Он галантный, даже сам этого не замечая. У меня мелькает мысль, что в чем-то этот псевдо старинный аристократический особняк подходит ему. В голове словно стремительно складываются пазлы в отношении Шолохова. Ведь мы практически все время провели в постели, в гостинице, тайком, вырванные из круга общения и из своей привычной среды. И вот сейчас образ Гордея будто становится для меня более объёмным.

И еще начинает одолевать тревога, что я не впишусь в его жизнь.

Очень четко ощущаю это сейчас, переступая порог его дома. Внутри светло и так же пугающе аристократично как снаружи.

Твою мать, это точно не музей? Что именно тут можно трогать, не рискуя испортить экспонат? На какую мебель садиться...Витая лестница, хрустальные люстры, банкетки, картины, вазы, лепнина...

— Давай помогу, — Гордей предлагает снять шубку, — Обувь сюда...

— Гордюш, это ты?! — раздается высокий женский голос откуда-то из глубины дома.

— Да!

— Мы в гостиной!

— Хорошо! — орет Гордей, и тихо добавляет, нахмурившись, себе под нос, — Какие еще "мы", кто там у нее.

Нервно улыбаюсь. Это плебейское перекрикивание на весь аристократический дом окончательно добивает мои нервы.

— Все, не дрейфь, Леонова, — нахально подмигивает Шолохов. Коротко и крепко целует в губы, сжимает ладонь в своей горячей сухой руке и ведет за собой.

Перевести дух я толком не успеваю, так как, минуя небольшой светлый коридор, мы сразу попадаем в гостиную. Я понимаю это по роскошной диванной группе, камину и двум женщинам, сидящим у окна за кофейным столиком.

Одна из них, невысокая полноватая блондинка с идеально уложенным каре, очень резво для своего возраста и комплекции подскакивает нам навстречу.

— Ну, здравствуй, мой дорогой! — радостно и одновременно с каким-то вызовом восклицает она, распахивая объятия.

— Привет, мам, — Гордей подходит к ней в два широких шага и стискивает так крепко, что на пару секунд отрывает от пола.

Женщина довольно, коротко смеется.

— Здрасьте, теть Рит, — кивает Гордей другой даме, худой очень моложавой брюнетке со строгими чертами лица. Та, улыбнувшись, ему кивает ему в ответ.

— Здравствуй, Гордюш. А меня Эмиль привез, они с Малиной сейчас у отца. Должны уже скоро сюда за мной вернуться.

— М, класс, пересечемся, — рассеянно улыбается на это Шолохов.

Я же все это время переминаюсь с ноги на ногу, стоя сзади и слушая про абсолютно незнакомых людей.

А это, значит, мама, украдкой рассматриваю старшую Шолохову...Типаж у нее такой… Заслуженного учителя и какого-нибудь партработника. Вроде бы просто стоит сейчас, смотря на сына, а энергия вокруг тяжелым, прибивающим к полу сгустком.

— Как долетел? — интересуется у сына Ирина Александровна.

— Хорошо. Мам, познакомься... — Гордей оборачивается ко мне, но не успевает представить, так как Ирина Александровна его перебивает.

— Так, а это у нас Вера, — она, отстраняясь от сына, упирается в меня взглядом, и ее глаза в этот момент резко перестают тепло светиться, хоть на губах еще играет улыбка, — Так-так-так...

Я стою ровно, чувствуя себя кобылой на рынке, к которой вот-вот подойдут и попросят показать зубы. Внутри зреет глухой протест, и, если бы я не понимала всю ситуацию, я бы уже наверно взбрыкнула...

Но я понимаю, так что, вместо того, чтобы показать характер, позволяю себе в ответ уже открыто изучать Шолохову. Гордей, оказывается, очень похож на нее. Синие глаза, светлые волосы, открытые черты лица, яркого цвета губы. Только ростом и фигурой мой мальчишка вышел явно в отца, так как Ирина Александровна едва достает до плеча своему сыну.

— Что ж, если бы вы были менее красивы, Вера, я бы удивилась, — холодно улыбается Ирина Александровна, вынося вердикт.

Вряд ли это утверждение с двойными намеками можно считать комплиментом, но Гордей похоже другого мнения. Он расплывается в беспечной улыбке и подмигивает мне, беззвучно артикулируя "я же говорил, скажет, что у меня хороший вкус".

От такого его непробиваемого оптимизма я тоже слабо улыбаюсь и роняю:

— Спасибо.

— Не за что, — поджимает Шолохова губы, — Знаете, Вера, мне так много хочется спросить...Но, учитывая, что даже наш начальник безопасности толком отвечать отказался, у вас наверно и вовсе бесполезно.

Еще один укол, прямо смотря мне в глаза.

— Почему же, спрашивайте, — откашливаюсь я, выдерживая ее взгляд.

Ирина Александровна, едва заметно хмыкнув, ничего на это не говорит и отворачивается от меня, обращаясь к сыну.

— Представляешь, Гордюш, я даже звонила отцу в попытке разузнать, что происходит..

— Ты звонила отцу?! — переспрашивает Гордей ошарашенно.

— Ну пришлось после таких новостей. Довел мать, — она в притворной скорби разводит руками, — Правда, без толку унижалась. Кроме мата он мне ничего не сказал. Так что, я так понимаю, он тоже не в курсе...

— Что именно он сказал? — перебивает ее Гордей.

— Раза два переспросил вашу фамилию, Вера, — она мажет по мне неприязненным взглядом и снова отворачивается к Гордею, — Потом выдал, извините за нецензурную цитату, "да, блядь!" и бросил трубку, — в голосе Ирины Александровны прорываются какие-то отчаянные звонкие нотки, близкие то ли к злой иронии, то ли к истерике, — Это как понимать, Гордей? — повышает она тон.

— Я поговорю с ним сегодня, мы договорились встретиться в девять, — ровно отбивает он, смотря матери в глаза.

Она делает шумный вдох, потом шумный выдох, и резко переводит на меня взгляд.

— Вера, вы любовница Сафина, так?! — выстреливает мне в лоб.

От неожиданности я только открываю рот и не сразу нахожусь, что сказать.

— Она не его любовница, — отрезает Гордей, опережая меня.

— Милый мой наивный детеныш, если женщина тебе нравится, это еще не значит, что все ее слова правда! — взвивается Ирина Александровна, не сдерживаясь.

У Гордея мгновенно каменеет лицо и челюсти сжимаются так, что перекатываются желваки.

— Мам, я тебя предупреждал, — тихо, с угрозой напоминает он, — Если ты собираешься вести себя в таком духе, то...

— Боже, да не собираюсь я твою Веру оскорблять! Я просто хочу понять! — трагически всплескивает руками Ирина Александровна, — Еще и ребенок… Простите, чей?! Ведь еще месяц назад точно никакой Веры не было! Сын, ты вообще уверен, что…

— Да, мам, уверен! Уверен, что все так, как я сказал. Если мы тебе помешаем, то лучше тоже скажи сразу. А вообще Вера очень устала с дороги, и я бы лучше ее в комнату проводил. Еще успеете спокойно пообщаться. Да, Вер? — дергает подбородком в мою сторону Гордей.

Я медленно киваю. Да уж, сбежать из этой гостиной прямо сейчас действительно заманчивая перспектива...

Ирина Александровна плотно поджимает губы, сверля тяжелым взглядом сына.

— Как ты мне можешь помешать? Ну что ты несешь?! — наконец устало вздыхает и мучительным жестом растирает лоб.

Снова переводит взгляд на меня, сразу какой-то смирившийся и потухший.

— Добро пожаловать, Вера. Извините, просто навалилось как-то все… Чувствуйте себя как дома.

"Но не забывайте, что в гостях" — так и хочется продолжить мне за нее, но я лишь вежливо, тоже устало улыбаюсь.

— Я все понимаю. Спасибо, — произношу вслух.