42. Вера

Гордей пропускает меня в комнату и плотно закрывает за нами дверь. Осматриваюсь, медленно проходя вглубь.

Мальчишка... В его спальне идеальный порядок, но, подозреваю, это заслуга горничной. Просторно, серо-синие стены, огромная кровать с жесткой спинкой из темного дерева, черное стеганое покрывало, ближе к окну два массивных кожаных кресла с благородными потертостями, а между ними крафтовый журнальный столик, турник, груша, коллекция кубков и баскетбольных мячей, пара чьих — то подписанных маек прибиты прямо к стене вместо картин, у окна рабочий стол с ноутом и оргтехникой, на противоположной стене от кровати висит свернутый сейчас проектор, две неприметных двери, наверно в ванную и гардеробную, забитый под завязку книжный шкаф, серые тяжелые шторы, выход на балкон, отдельный стеллаж с лего архитектор...

Боже, лего...!

Да, для взрослых, но мои губы все равно дергаются в нервной улыбке.

Подхожу ближе и рассматриваю собранную копию Собора Парижской Богоматери, остро ощущая, как Гордей за моей спиной оставляет дорожную сумку прямо на полу и проходит к кровати. Садится на край с шумным выдохом, а затем падает спиной на постель, растирая лицо ладонями.

— Ну ты как? — хрипло спрашивает.

Беру паузу, думая, что ответить. Я только что дико на него злилась...

Но, стоило нам остаться вдвоем, отрезанными от всего остального мира, как это чувство стремительно испаряется. Наверно я привыкла быть с ним вот так и только так. Наедине, и чтобы рядом кровать. Я каждой клеточкой ощущаю, что тут есть кровать... И что в комнате пахнет ее владельцем. Каждая деталь пропитана им. Меня это успокаивает...Не до конца, я все еще взвинчена. Но закатывать скандал желание резко пропадает. Хочется нормально поговорить.

Дотрагиваюсь до Великой Китайской стены... Детали такие мелкие, что их даже толком не разглядеть.

— Ты реально все это сам собрал? — спрашиваю.

— Да.

— И сколько на это ушло времени? — оборачиваюсь.

Гордей закрыл глаза предплечьем — вижу только его губы, расползающиеся в улыбке.

— До хрена, Вер, — тихо смеется, приподнимая руку с лица.

— Как тебе только хватило терпения? — ловлю его скошенный на меня взгляд.

— Я могу быть очень упертым, если уж за что-то взялся, — бормочет, — Иди сюда.

Садится на кровати, цепляя меня взглядом. Словно леску тянет, поймав на крючок. В последний раз провожу пальцами по собранному конструктору и подчиняюсь. Походка сама собой становится плавной и манящей просто потому, что под этим синим жадным взглядом сложно двигаться иначе.

— Вообще-то я на тебя злюсь, — капризно заявляю, становясь между мужских разведенных ног.

— Именно на меня? — обнимает Гордей мои колени и упирается подбородком мне в живот, смотря снизу-вверх.

Глаза хитрые и горячие. Еще и дыхание щекочет кожу прямо через одежду.

Нет, ну как тут ругаться? Невозможный...

И будто знает, что у меня нет сил ворчать. Наглые руки ползут вверх по бедрам.

Я обхватываю его шею руками, встряхиваю и чуть — чуть душу. Шипит. Не любит такое. Я знаю, я специально. Отпускаю и глажу пшеничные пряди, они у него такие мягкие. Гордей прикрывает тяжелеющие веки и чуть ли не урчит, лапы уже мнут мою задницу.

— Ты должен был предупредить, насколько все будет плохо, — пеняю ему, — Ты ведь знал, что так будет.

— Ты бы тогда попыталась отказаться, — без тени раскаяния отбивает и тянет меня на себя, сам обратно укладываясь на постель спиной.

— И это было бы правильно. Гордей, я не хочу всего этого.

— Поздно, Вер, все уже произошло. Мама всегда излишне эмоциональная, но быстро отходит, еще потом и раскаянием мучается, пытается загладить вину, что бывает выгодно, — подмигивает, — Так что прости ей сегодня и не парься особо, все наладится. Ну а нет, уедем и все, — окончательно утягивает за собой и сажает сверху.

Промежностью сквозь слои ткани чувствую, что твердый уже и очень горячий. Внизу живота инстинктивно сладко тянет в ответ. Руки на моей заднице гладят настойчивей, синий взгляд плывет.

— Мы вообще-то говорим, — возбужденно хрипло смеюсь.

— Говори... — медленно задирает мою кофту по бокам, отчего колкие мурашки кусают кожу на ребрах.

— У тебя все так просто. Не парься и все! — тихо психую я.

— Все ни фига не просто, — тихо обрубает Гордей, переставая улыбаться, — Все сложно и с тобой, и с этой ситуацией, ты сама знаешь. И я делаю все для тебя. В том числе и шокирую собственную мать. Ты серьезно думаешь, что я такой идиот и не понимаю?!

Замираю, до боли прикусив губу от этой неожиданной отповеди. Почему-то в носу резко щиплет и приходится приложить усилие, чтобы не всхлипнуть.

— Я как раз этого и не хотела, я же говорю, — обиженно бормочу и пытаюсь слезть с мужских бедер.

Не пускает. Сильные пальцы моментально до боли впиваются в ребра, удерживая на месте. А потом и заставляют наклониться и практически лечь Гордею на грудь. Наши лица оказываются так близко, что дыхание нагревает кожу и глаза напротив плывут.

— А я хотел. Мне ничего другого мне надо. Никого другого... — одна рука ложится мне на затылок и фиксирует, не давая отклониться. Губы почти касаются губ. Взгляд Гордея пытливо перемещается по моему лицу, — И еще я бы хотел верить, что ты бы пошла на все это и без острой необходимости. Просто потому что я тебе нравлюсь, — сглатывает, замолкая, голос садится под конец.

— Это было бы по-другому, — шепчу, переставая сопротивляться. Вместо того, чтобы упираться ладонями в его грудь, вытягиваюсь, распластавшись, и обнимаю своего мальчика за шею, — Я бы точно не сходу заявилась жить к твоей матери, — улыбаюсь.

Гордей смеется. Целую его в уголок губ. Чувствую терпкий вкус его кожи, слизистых, внизу живота знойно поджимается...

— Это да. Я бы тоже до такого не додумался. Водил бы тебя к ней на чай... До тех пор, пока бы вы сами не договорились выпить чего-нибудь покрепче, чтобы обсудить мой очередной косяк.

— Часто косячишь? — выгибаю бровь.

— По мнению мамы почти всегда, взять хотя бы сейчас, — хмыкает Гордей, убирая мне прядку за ухо, гладит по волосам.

— Мне показалось, она тебя очень любит. И прямо гордится, — задумчиво хмурюсь я.

— Это еще не повод не ворчать.

— Аха-ха… Ясно, — целую его в губы.

Медленно, мягко касаясь. Трогаем друг друга кончиками языка. Волны возбуждения неспешно нарастают, нагревая каждую клеточку. Чувствую, как белье влажнеет.

Вот бы вообще не было никакого внешнего мира. Я готова с ним хоть всю жизнь так лежать. Говорить, спорить, трахаться, смеяться, болтать, да даже ругаться! А потом опять...

— Я не знала куда себя деть, когда она отчитала меня, еще и при постороннем человеке, — тихо признаюсь, разрывая поцелуй.

Обида все-таки подтачивает и требует выхода. Тем больше, чем больше я расслабляюсь.

— Тетя Рита ей не посторонняя, они как сестры, вместе всю жизнь. Уверен, когда мы зашли, они как раз нам кости перемывали, так что мама как раз была до нужной степени накручена, — фыркает Гордей.

Молчу, хмурясь и рисуя пальцем узор на его шее, обвожу горло, кадык, чуть давлю на яремную впадину.

— Ей надо сказать, что нет никакой беременности. Это жестоко в конце концов. Ладно все остальное, но про это я твоей маме врать не хочу.

Гордей шумно, страдальчески выдыхает и раздраженным жестом проводит пальцами по лбу.

— Думаешь, я хочу, Вер?! Но...Нет, она не удержится и расскажет тете Рите. Та не удержится и расскажет своему мужу, а Коц, муж тети Риты, в одном инвестиционном фонде с Сафиным, и я без понятия какие именно у них отношения. Так что маме мы ничего говорить не будем. Это опасно в первую очередь для тебя. Знаешь поговорку, когда тайну знают трое, это уже не тайна. Все утрясется и тогда конечно расскажем, простит уж как-нибудь.

— Нашу тайну и так знает больше двух человек. Ваш начбез, твой отец, ты же ему скажешь? — спорю.

— Ему я все сегодня скажу. Он должен понимать, с чем имеет дело, — подтверждает Шолохов.

— Так вот, уже толпа, — подлавливаю его.

— Ну нет, это другое, — невесело смеется Гордей, — Ни Кирилл Егорыч, ни тем более папа ни за что не проболтаются, они четко понимают все риски. А мама нет. И я не хочу, чтобы понимала. Ей эти лишние переживания ни к чему.

— То есть это такая твоя забота? — выгибаю бровь.

— Считай, что да, — отзывается Гордей и снова нажимает мне на затылок, притягивая к себе, чтобы поцеловать.

— Я все равно не согласна, — бормочу у самых его губ.

— М-м-м, упрямая какая… Ладно, посмотрим как будет, и если что, расскажем, ок? — рассеянно соглашается, — А пока... Вер, мне уже на встречу с отцом выходить через час. Давай трахаться...