43. Вера

Гордей оставляет меня одну, чтобы встретиться с отцом, где-то через полчаса.

Стоит двери за ним захлопнуться, как на меня словно наваливается бетонная плита, слитая из тревоги, сомнений и острого чувства одиночества.

Даже не знаю, почему именно сейчас, сидя на полу в комнате Шолохова у своих раскрытых, но неразобранных чемоданов, я ощущаю себя настолько покинутой Богом и людьми.

Мне страшно довериться Гордею, страшно его подставить, страшно, что все, что он сейчас делает — лишь прихоть избалованного мальчишки. Чтобы он не говорил сейчас, у меня нет сил поверить лишь словам. А на остальное нужно время. Но какой у меня выбор? И это самое страшное — я его не вижу, этого выбора.

Раньше я всегда справлялась сама и это давало мне ощущение хоть какого-то контроля над ситуацией. Пусть мнимого, но, после того, как погиб Митя я за все отвечала сама. И отвечала только за себя.

А Гордей предлагает просто ждать, ни о чем особо не спрашивая.

Вещи... Я заношу чемоданы в просторную гардеробную, где, как и в остальной комнате, идеальный порядок. И даже беру пару вешалок, но... Не знаю почему, но бросаю это занятие, так ничего толком и не разобрав. Только переодеваюсь в домашнее платье— майку, а затем, взяв стики из сумки, выхожу на балкон.

Комната Гордея выходит окнами во внутренний двор — ландшафтный дизайн, хвойный лес, две беседки, гравийные дорожки, пирс, берег реки, закат...

Тишина и умиротворение такое, будто за километр здесь нет никого, кроме меня. Это немного тушит мечущуюся в голове тяжелые мысли.

Докурив и продрогнув от зябкого мартовского воздуха, возвращаюсь в комнату. Решаю все-таки разобрать эти чертовы чемоданы...

Когда уже почти заканчиваю, звонит телефон. Мельком смотрю на экран и... В ступоре замираю.

Сафин.

По телу прокатывается липкая волна, запуская в груди болезненную тахикардию. Я будто во сне все это время бродила, и вот... Будильник.

Пора в реальность. Но нет! Я не хочу...

"Не могу говорить, перезвоните позже," — отправляю ему шаблон.

Мысленно слышу, как Альберт матерится, прочитав. Пальцы влажнеют. А через несколько секунд мне в ответ тоже приходит сообщение.

Альберт: "Прилетаю послезавтра утром. Надо встретиться. Без твоего нового щенка".

Читаю и меня натурально трясет.

Надо, да. Я знаю.

И прятаться за спиной Гордея не вариант. Мне придётся встретиться с Сафиным лицом к лицу хотя бы для того, чтобы попытаться убедить его, что все действительно кончено. Пока я не скажу ему это, он никому не поверит — я почему-то очень четко это понимаю.

Дав себе паузу, отвечаю "Хорошо" и медленно откладываю телефон.

Продолжаю разбирать оставшиеся вещи, внутри вдруг наступает онемение и почти покой. Ну вот я и решила что-то сама наконец. И сделаю это тоже сама. Гордею об этом знать совершенно не обязательно.

***

Покончив с разбором чемоданов, понимаю, что голодна. Гордей объяснил, где кухня, но только бродить по дому одной, рискуя наткнуться на его мать, совсем не хочется. Потому медлю. Жду еще с полчаса, надеясь, что Шолохов вернется, и прислушиваясь к дому, который дышит идеальной тишиной.

За окном давно стемнело. Время — десятый час.

Что ж, будем надеяться, что Ирина Александровна уже пошла спать после столь насыщенного дня.

На всякий случай все-таки сменяю домашнюю длинную майку на более приличный спортивный костюм и выхожу из комнаты. Ничего с собой поделать не могу — ступаю тихо и медленно словно вор, нигде не зажигая свет. Впрочем, он загорается и без моего участия — повсюду датчики движения. В этом доме захочешь — не останешься незаметной.

Спустившись на первый этаж, миную гостиную и сворачиваю на кухню. Стоит переступить ее порог, как я вынужденно застываю в дверях, так как мой взгляд моментально натыкается на Ирину Александровну.

Она в банном халате, на голове тюрбан из полотенца, в руке бутылка премиального виски, которую она как раз достает из барного шкафа.

Мой первый порыв — развернуться на пятках и пойти обратно, но это глупо, к тому же мама Гордея меня тоже сразу замечает.

— О, как ты вовремя, Леонова, — Ирина Александровна снисходительно выгибает бровь и громко хлопает стеклянной дверцей бара, — Тебе как? Чистый? Со льдом? Колой?

Вальяжной походкой женщина проходит к кухонному островку и ставит на него бутылку. Идет за стаканами. Наблюдаю за ней, непроизвольно обняв себя руками.

— Я не буду, спасибо.

— Это почему же? — бросает на меня косой взгляд Ирина Александровна, беря два стеклянных низких стакана с полки, — Только, умоляю, избавь меня от этой нелепой чуши про беременность. Вот то, что ты закодировалась, я, пожалуй, еще приму, — коротко усмехнувшись, она ставит стаканы рядом с бутылкой. Присаживается на высокий барный стул.

— Лед можешь сама взять. Кола там же, — небрежный взмах руки в сторону холодильника.

Я почему-то начинаю улыбаться. Все-таки интересная женщина... Отмерев, и правда иду к холодильнику, я ведь хотела поесть.

— Почему же чуши? — спрашиваю у Ирины Александровны, открыв одну из створок и рассеянно изучая содержимое, — Не подскажите, чем можно перекусить? — заодно интересуюсь у нее.

— Ой, да всем, что найдешь, — дает мне отмашку Шолохова, — В контейнерах посмотри, там вроде бы оставалась карбонара... И шпинат с лососем, если ты жирное на ночь не ешь... А чуши потому, что знаю, когда мой ребенок врет. Я все-таки его родила и даже пыталась воспитывать, — с трагическим вздохом.

— У вас все хорошо получилось, — примирительно заверяю ее, находя карбонару.

— Кажется даже слишком. Теперь пользуются все, кому не лень, — ворчит Шолохова себе под нос. И громче, — Тебе на полпальца или "гулять так гулять"?

Упрямо поджимаю губы, стараясь контролировать разгорающееся в груди нездоровое веселье от абсурдности этого разговора.

— С чего бы Гордею насчет такого врать? — помедлив, отвечаю вопросом на вопрос, — А тарелку где взять, не подскажите?

— По левую руку от окна верхний ящик. Вам с Гордеем виднее, с чего... Но рискну предположить, что у тебя проблемы с Сафиным, а мой ребенок решил попробовать себя в роли Д'Артаньяна.

Услышав это, я чуть не шлепаю карбонару мимо тарелки. Очень удачно, что именно сейчас я могу отвернуться к микроволновке, и мне не надо выдерживать прямой сверлящий взгляд Ирины Александровны.

—... Вопрос в том, кого именно он ринулся спасать, Констанцию или все-таки Миледи, а, Вер? — еще и прилетает мне в спину.

Прикусываю щеку изнутри. Я и сама не до конца знаю ответ на этот вопрос...Хлопаю дверцей микроволновки, выставляю время.

— Знаете, это очень интересные выводы, но я так и не поняла, на чем они основаны, — говорю как можно ровнее, поворачиваясь к Шолоховой.

— Да ни на чем, на жизненном опыте, Вер, — вздыхает та и, чокнувшись с воздухом, делает большой глоток из стакана. Морщится и берет дольку лимона с блюдечка, которое предусмотрительно поставила перед собой, — Садись уже, — кивает мне на соседний барный стул, — Хватит ломать комедию. Гордей, видимо, думает, что я вашу аферу кому-нибудь сдам, Рите, например, и, честно говоря, это даже обидно. Если бы я была такой болтливой дурой, его отец бы сел еще лет двадцать назад. Или хотя бы при разводе. Ох, кто бы знал, как мне хотелось его потопить, и пропади все пропадом. Если бы не дети, я бы и решилась наверно, но ради них пришлось договориться. Деньги, они, Вер, всегда чем-то да пахнут. Впрочем, думаю, ты об этом знаешь не хуже меня, — сверлит меня внимательным, слишком уж много понимающим взглядом поверх кромки стакана.

Смотрим друг другу в глаза. Помедлив, подхожу к кухонному островку и сажусь на барный стул. Киваю на бутылку с виски. Ирина Александровна наливает на полпальца. Делаю обжигающий глоток. Крепкий, черт! В крови моментально разливается щекочущее тепло, горло чуть дерет, на нёбе оседают дубовые и дымные нотки.

— Да, я не беременна, но это была не моя идея. Я была против врать вам об этом, но...

— Да мне все равно, — перебивает меня Ирина Александровна, — И, честно говоря, Вер, мне плевать какие у тебя там проблемы, — говорит она тихо и серьезно, — Уверена, я бы тебе с удовольствием посочувствовала, но ты используешь мою семью и втягиваешь во что-то сомнительное моего единственного сына.

— Я не хочу причинить ему вред.

— А что? Кто-то спрашивает, чего ты хочешь? — иронизирует Ирина Александровна с заметной горечью в голосе.

И эта горечь, и ее слова очень четко попадают в то, о чем я стараюсь особо не думать, но что очень тревожит меня. Ловлю взгляд матери Гордея, стараясь даже глазами убедить ее, что говорю именно то, что думаю.

— Ирина Александровна, если я пойму, что Гордею из-за меня угрожает реальная опасность, я исчезну в ту же секунду.

— Как же благородно! Это просто слова, — цокает она.

— Нет, у меня есть сбережения, я знаю, где быстро достать документы. Я давно хотела это сделать. Исчезнуть. Из-за Сафина. Еще до того, как появился Гордей. Так что я вам клянусь, что это не просто слова. Если я пойму, что так будет лучше, я это сделаю. Только это между нами. Гордею я не говорила ничего.

Шолохова молчит. Ее глаза, совсем такие же, как у сына, лишь чуть более блеклые от возраста, пытливо кружат по моему лицу.

— Хорошо, — наконец тяжело вздыхает она, — Сейчас я поверю тебе, Вер. И учти, что, если что, за своих детей я сама тебя закопаю с удовольствием.