48. Вера

Четыре дня спустя

Я останавливаюсь в проеме, прислонившись плечом к дверному косяку. Мой мальчик бреется — медленно ведет по намыленной коже электрическим станком, скосив на меня свой синий взгляд и улыбнувшись одними глазами. Внутри в ответ уже привычно, но все равно очень остро и сладко поджимается. Я хочу потрогать его горло губами вслед за лезвием, хочу... Я чувствую жажду и жадность, и они имеют далеко не только физическую природу. Мне просто слишком хорошо. Мне никогда не было одновременно так спокойно, так взболтанно и так хорошо.

— Ты помнишь, что я сегодня еду к косметологу? — мягко улыбаюсь, выгибая бровь.

— Мхм... — отзывается Гордей, смотря в зеркало и проводя рукой по уже гладкой правой щеке. Ловит мой взгляд в отражении, — Если скажешь, во сколько освободишься, я подстроюсь и где-нибудь перекусим.

— Нет, я... — мнусь, хмурясь, потому что мне действительно тяжело ему врать. Но приходится, — Не могу ничего точно сказать, так что на меня не ориентируйся, — слабо улыбаюсь.

— Ладно. Но все равно позвони, как освободишься.

— Хорошо... — беру паузу, покусывая губы, — Может я все-таки на такси? Не вижу особого смысла в этой охране...

Станок в руке Гордея замирает. Он поворачивает ко мне голову и коротко дергает уголком губ. Я сразу понимаю, что бесполезно спорить. У Гордея дар доносить свое твердое "нет" с минимальными энергозатратами. Его взгляд будто говорит "я не желаю тратить время не бесполезный спор. Пожалуйста, не надо меня заставлять".

И я не заставляю, лишь вздыхая раздраженно. Сжимаю пальцами переносицу, прикрыв глаза.

Сегодня я договорилась наконец встретиться с Сафиным. Я откладывала эту встречу долбанных четыре дня, потому что... Потому что мне слишком нравилось тратить эти дни только на Шолохова. Да, он периодически уезжал от меня в город, в офис, решая какие-то дела по заданию отца, а я просто без дела слонялась по их огромной территории и дому, но и это устраивало меня тоже.

Моя жизнь словно встала на паузу, и я наслаждалась возникшим вакуумом, тем более зная, что так не может продолжаться вечно.

Даже постоянное присутствие где-то рядом матери Гордея меня мало беспокоило. Мы с Ириной Александровной после того разговора на кухне выбрали вежливый молчаливый нейтралитет. К тому же она оказалась очень занятой женщиной, почти не находящейся дома. То у нее танцы, то какие-то фонды, то подруги, то внук... В общем, мы виделись мельком и нас обеих это устраивало.

Это позволяло мне еще глубже погружаться в иллюзию, что в мире важно только мое такое непривычное, новое чувство и человек, к которому я его испытываю.

Мне хотелось быть с Гордеем только вдвоем сейчас. Не подпускать никого. Я тонко улавливала, как именно в эти дни между нами протягиваются всё новые и новые тонкие невидимые ниточки, которые спаивают нас в итоге крепче любой сварки.

Сафин же все больше казался далеким дурным сном... Не хотелось мне с ним встречаться! Не писал бы он постоянно, я бы просто затаилась и тихо исчезла из его поля зрения насовсем.

Еще поэтому я откладывала встречу. И, честно говоря, я бы откладывала ее и дальше в глупой надежде, что ему элементарно надоест мне писать и настаивать, если бы Гордей завтра не улетал обратно в Абрау примерно на две недели. Это смешно, но мне хочется расставить все точки с Альбертом, зная, что Шолохов где-то совсем рядом. В городе. Мне так спокойней, пусть и самому Гордею я ничего не говорю.

Шолохов заканчивает с бритьем, ополаскивает лицо и выходит из ванной. В дверном проеме тормозит напротив меня. Поворачиваюсь к нему, прижимаясь спиной к косяку. Гордей ставит руку над моей головой и наклоняется. Целует, делясь вкусом зубной пасты и своим жарким дыханием. Оплетаю его язык своим, выгибаясь навстречу. Мычу от удовольствия, становясь на цыпочки и повисая на его шее. Хочу... Его тело твердое и горячее, он в одних боксерах, и я таю от того, как это приятно ощущать.

— Я опоздаю... — хрипло смеется Гордей, резко отстраняясь, а потом сам же жадно целует опять. Снова отпускает, качнув головой, — Нет, все, — фыркает севшим голосом.

Уходит в гардеробную. Вздохнув, выхожу из ванной и падаю на кровать, уставившись в потолок. Ноги приходится свести и немного прижать к животу — под пупком обиженно знойно пульсирует...

— Вер, ты же в двенадцать выезжаешь? — спрашивает Шолохов из гардеробной уже обычным своим тоном.

— Да...

— Хорошо. Я после двух точно освобожусь. В общем, звони.