50. Вера

Когда я захожу в ресторан, во мне продолжает стоять тот самый гул, делающий звуки извне не совсем реальными, фоновыми.

Тело больше не трясет, вместо этого оно вибрирует как высоковольтный провод под напряжением. И я впервые по-настоящему не чувствую страха перед этим человеком. Какой страх? Мне хочется убивать! И так жаль тех лет, которые я его терпела.

Раньше я думала, что Сафина от активного принуждения меня к отношениям останавливает чувство вины за ту попытку изнасилования после похорон Мити. Ну и моя бурная реакция на нее.

Но оказывается...Оказывается, его чувство вины и сожаление гораздо страшнее и глубже. Ведь он, получается, убил мою мать. Да, он не хотел этого, целился только в отца. Но он знал об этом.

Знал каждую секунду, когда смотрел мне в глаза, так похожие на ее, когда предлагал свою помощь, когда дарил украшения и говорил комплименты. Всегда знал. Смотрел на меня и видел ее. Ту, которую погубил собственными руками... Он иногда оговаривался и называл меня "Лена"... Как маму. Не удивлюсь, если в своем воспаленном мозгу он только так ко мне и обращается.

— Вас ожидают? — вежливо улыбается хостес, прижимая к груди меню.

— Да, мужчина, — киваю, стряхивая полупальто с плеч.

Вслед за девушкой-хостес прохожу в зал. Ресторан небольшой, светлый, диванчики вдоль окон — витрин, крохотные столики на двоих посередине и длинная барная стойка.

Сафина замечаю сразу. Он сидит на самом дальнем диване лицом ко входу. Не мигая, смотрит, как я приближаюсь, идя за хостес. Его челюсти сжимаются все сильнее с каждым моим шагом, делая и без того острые черты лица пугающе хищными. Ноздри заметно вздрагивают, когда сажусь на диванчик напротив.

— Может быть что-нибудь сразу? — спрашивает официантка.

— Только кофе, двойной американо, — отправляю ее взглядом.

Остаемся с Альбертом вдвоем. Все, что кипело во мне, замирает. Я слишком напряжена. Смотрю, как Сафин медленно откидывается на спинку дивана, вытягивая руки на столе и постукивая длинными узловатыми пальцами.

— Почему же только кофе? Поешь... Ты же у нас теперь... Будущая мать, — с ледяной издевкой.

Не реагирую никак на его замечание. Сглатываю, преодолевая сухость в горле.

— Это наша последняя встреча, — мой голос глохнет от сдерживаемых эмоций.

— Вера, — Сафин мгновенно скалится, обнажая верхние зубы, — Ты всерьез веришь, что у этого пацана будет стоять на тебя долго?! Да он через месяц наиграется. Даже если... — Альберт, дернув кадыком, быстро и выразительно косится на мой живот, затем снова захватывает в плен мой взгляд, — Это... Правда... Похуй. Рожай. Но, если не хочешь растить его в тюрьме, собирай, блядь, свои шмотки прямо сейчас и возвращайся в квартиру. И, если ты думаешь, что у твоего сопляка хватит сил и, что важнее, желания тебя действительно защитить, то ты, моя милая, очень ошибаешься. У меня на тебя столько, что хватит лет на пятнадцать чалиться, ты меня поняла?! И мне надоело! — орет вполголоса Альберт и сжимает руку, лежащую на столе, в кулак с такой яростью, что кожа на ладони идет белыми пятнами, — Надоело ждать, пока ты дотелишься... Чего тебе не хватает? Чего?! — его глаза почти вылезают из орбит, отливая каким-то безумием, в уголках тонких губ появляется слюна, — Никто никогда не будет любить тебя так, как я... Никто никогда для тебя столько не сделает!

— Да, например не убьет мою мать, — роняю, тоже идя белыми и красными пятнами.

Сафин обмирает. Повисает гробовая тишина, только мои слова эхом звенят между нами как звук пощечины. Глаза Альберта застывают на мне, становясь будто мертвыми. Лицо медленно вытягивается, но он словно не может разомкнуть губы.

— Да, я знаю, — цежу полушепотом, — Я все теперь знаю. СБ Шолоховых собрало все доказательства. Так что это тебе лучше подумать о том, чтобы не отправиться чалиться надолго. Ты услышал меня, Альберт? Думаю, следствие примет во внимание и тот момент, что ты меня шантажировал, подставляя под экономические статьи из-за своей проклятой одержимости. Выйду я явно раньше тебя, даже если ты меня засадишь. И поверь... — я перегибаюсь к нему через стол, даже не пытаясь скрыть злорадную улыбку, — Я буду рада каждому дню на нарах, зная, что ты проторчишь на них в два раза дольше. Я тебя каждой клеточкой ненавижу. Вслушайся, как звучит. Не-на-ви-жу тебя... До омерзения, до тошноты. И я бы прямо сейчас пошла и сдала тебя, но Шолоховы против. Они предлагают мир. Но ты забываешь, как меня зовут. И я думаю, что ты сейчас все взвесишь и оценишь щедрость этого предложения.

Замолкаю и вижу, как у Альберта мелко дергается левое верхнее веко, как руки приходят в движение, суетливо сминая салфетку, как желваки ходят ходуном. Сафин молчит, смотря на меня странно, словно одновременно и здесь, и глубоко в себе, в прошлом. Я понимаю, что его молчание — попытка сохранить лицо. Что прямо сейчас слишком много чувств в нем борются между собой. Но и это меня устраивает, ведь его вид имеет отчетливый оттенок поражения.

— Пожалуй, обойдусь без кофе, — я встаю из-за стола, искренне считая, что больше нам не о чем разговаривать.

Взгляд Альберта с задержкой отслеживает мои движения.

Я разворачиваюсь и уж было направляюсь к выходу, но... Что-то толкает изнутри выплеснуть еще пару капель яда, которые отравляют меня сейчас. Я разворачиваюсь и упираюсь в стол руками, наклонившись к Сафину и смотря в его ледяные, серые глаза.

— А знаешь, Альберт, что самое забавное? То, что ведь мы даже могли бы быть вместе, как ты мечтал... Могли бы! Я была тебе так благодарна, считала таким умным, обаятельным, благородным... Скорее не верила, что я, какая-то детдомовка, могу привлечь такого мужчину всерьез, чем отрицала возможность самой связи. Да... У тебя был шанс постепенно уломать меня, ты даже не представляешь, как был близок к этому... — говорю это и вижу, как лицо Сафина перекашивает натуральное страдание. Страдание и беспомощная ярость, и это просто мед для моих глаз. Я не могу причинить ему боль физически, не могу наказать по закону, но хоть так... — Но ты сам все испортил, мой дряхлеющий друг, — продолжаю, ласково улыбаясь, — Тогда, когда после похорон Мити попытался меня изнасиловать. И я вдруг поняла, какое ты чудовище... Догадалась, что Митя мог погибнуть по твоей вине. У меня не было доказательств, да, но сама эта мысль...Ты стал мне противен. За какую-то несчастную минуту все изменилось. Все! Тебе надо было лишь еще чуть-чуть подождать. Но ты сорвался, старый урод. И все...И теперь я чувствую к тебе только отвращение. Смотреть на тебя не могу, запах твой переносить. У меня кровь сворачивается в венах, стоит нам оказаться в одной комнате. И я никогда не буду с тобой, никогда. Чтобы ты не делал. Тебе придется меня отпустить. Или тоже убить. Но твоей я все равно не буду. Смирись и проглоти.

Выдыхаю, резко распрямляясь и отступая от стола на шаг. Вся кожа пылает, пульс частит. Сафин так и смотрит на меня, молча. Взгляд совсем мертвый. И я искренне не против, чтобы он и правда сдох. Снова разворачиваюсь на каблуках и теперь уже точно ухожу.