53. Гордей

Сажусь во внедорожник нашего начбеза на переднее пассажирское.

— Вам бы назад, Гордей Леонидович, — недовольно поглядывает он на меня.

— Плевать, — бормочу, вдавливаясь затылком в подголовник и закрывая сухие, воспаленные глаза.

Хочется добавить “что толку теперь из себя разыгрывать крутого охранника — уже проебался”, но сдерживаюсь. Не потому, что боюсь задеть Войнова, нет, конечно... У меня просто нет сил даже толком огрызаться. В голове тяжело, до штормящей тошноты гудит. Все хочется ущипнуть себя в дурацкой надежде, что это просто кошмарный сон.

До посещения отца в больнице во мне все вибрировало и скакало — на месте невозможно было усидеть из-за нездорового адреналина. Кое-как перелет пережил, все ерзал в кресле и даже не пытался скрыть, как от нетерпения дрожит левое колено. Хотелось что-то делать, кого-то побороть, наказать, все исправить. Но блядь. Как это исправлять?!

Прилетел я поздно и сразу из аэропорта сюда, в клинику. Главврача уже не было, лечащего тоже, пришлось наседать на дежурного, так что в реанимацию меня толком и не пустили. Так... Одним глазком дали посмотреть. Но и этого хватило, чтобы почувствовать, как на голову обрушивается потолок и тело размазывает по полу тяжеленной бетонной плитой. Весь бурлящий злой адреналин мгновенно сменился черным опустошением.

Отца было не видно из-за трубок, весь перебинтованный с ног до головы, я разглядел только один черный отек на месте правого глаза, считал пиканье приборов и шум вентиляционного аппарата...

Лобовое столкновение с мусоровозом, весь передок всмятку, отца вырезали из тачки, которую я подарил Вере, и чудом успели до больницы довезти.

Теперь он лежал в медикаментозной коме после экстренной операции. Скупые пояснения врача фоном — компрессионный перелом позвоночника, ребра, пробитое легкое, ноги, гематома головного мозга и что-то там еще...

Я ни черта в этом особо не понимаю, если честно, кроме того, что скорее всего моему старику пиздец. Даже шансы, что он выйдет из этой комы, малы критически. Про остальное.... Про остальное врач сказал, что "давайте не будем торопиться". Одну операцию ведь уже сделали, завтра будут решать за что браться дальше... И еще сказал, что чудеса случаются. Этой фразой он меня просто добил. Значит только на чудо надеяться, так?!

— Ну как там? — глухо спрашивает Войнов.

— Так себе, — бормочу, растирая ладонями лицо, — Подожди, давай постоим, — торможу его, когда Кирилл Егорович включает зажигание, — Покурить есть?

— Обижаете, — грустно хмыкает Войнов и протягивает мне пачку.

Опускаю стекло на максимум, чиркаю зажигалкой, зажав сигарету между зубов и, отвернувшись к окну, выпускаю первую горькую струю дыма. Тупо смотрю, как он вихрится на слабом ветру.

— Леонид Иванович сильный мужик, выкарабкается, — вздыхает Войнов в неуклюжей попытке меня подбодрить.

— Ну да... — без особого энтузиазма отзываюсь я, — Что менты говорят?

— Пока экспертизы...Вроде как не справился с управлением, по тачке вообще ничего толком не понять — так спрессовало. Но тормозного пути нет, Гордей Леонидович, — вкрадчиво добавляет.

Молчим.

Войнов открывает свое окно и тоже закуривает. Понятно, что отцу могло просто резко стать плохо за рулём, но...

Блядь, да очевидно же, что это привет Вере от Сафина. Вот только прилетел он случайно не ей, а отцу.

И как этот мудак умудрился только?! Я же заказывал в салоне, у официального дилера на свои личные деньги, никому не говорил. Кроме СБ... Кошусь на хмурого, курящего рядом Войнова. Это значит кто-то из его ребят слил...Ну или кто-то в фонде… Но скорее всего все-таки они, безопасники… Я покусываю подушечку большого пальца, поставив локоть на дверцу и разглядывая начбеза. Сука, он мне ведь как второй отец, сколько его помню, у нас был. Не мог сам он...Или…?

— Если спросите, что думаю, то у нас крыса, Гордей Леонидович, — вдруг глухо произносит Войнов, тяжело и задумчиво смотря перед собой, — Мы сейчас курьера ищем этого... Работал в салоне недолго, из другого региона. После заказа телефон выключен, на работу обратно не приехал... Но и среди наших надо шерстить кто инфу слил, — чешет лоб, сильно нахмурившись, и вдруг рвано и шумно выдыхает, — Мне так жаль, Гордей Леонидович. Это я прошляпил, старый уже. Сколько мы с батей вашим... Э-э-эх, — отмахивается, отворачиваясь к окну. Плечи напрягаются — словно окаменели.

И меня впервые за последние часы хоть в чем-то отпускает, потому что я четко понимаю, что это не Войнов. Нутром чую, что он искренне в таком же нокауте, как и я сам. Так что кто-то рядом, но не он.

А это уже хорошо. Невозможно никому не доверять — надо хоть кому-то...

Тем более, что я не смогу без поддержки сейчас. Я еще не до конца осознаю масштаб свалившегося на меня апокалипсиса, но потихоньку начинаю догадываться. Отец вел бизнес железной рукой, властью не любил делиться. И теперь весь концерн фактически обезглавлен. И мне придется что-то с этим решать, чтобы не слить его дело в унитаз.

Еще этот проект с Сафиным, сам Сафин, Вера, стукач в СБ... Твою мать!

Я выкидываю сигарету и закрываю ладонями лицо. Хочется разреветься как маленькому ребенку и тупо подождать взрослых. Но я слишком отчетливо ощущаю, что взрослым теперь стал я сам. Вот так, по-настоящему, буквально за одну секунду, во время столкновения машины отца с мусоровозом. И я обязан все это вытащить. У меня других вариантов нет.

— Ладно, Гордей Леонидович, прорвёмся, — хрипит рядом Войнов и треплет меня за плечо.

— Да уж, куда денемся, — невесело хмыкаю в ответ, — Поехали домой.

***

Дома тихо и будто никого нет. Я знаю, что у мамы сильно скакнуло давление из-за произошедшего и после больницы, куда она поехала вслед за скорой, ей ставили капельницу уже на дому, а сейчас она спит.

Вера же... Мне толком никто ничего про нее не говорил, в последний раз я общался с ней перед тем, как сесть в самолет. Она была заплаканная и неестественно тихая. Тоже сильно испугалась.

И мне так хочется сейчас просто крепко обнять ее, лечь вместе на кровать и зажмуриться, вдыхая родной запах и ощущая физическое мягкое тепло. Я не уверен, что смогу уснуть, мысли гудят в голове как тяжелые бомбардировщики, но хотя бы так... Хочу знать и чувствовать, что с ней все в порядке, что она рядом...

Хочу пообещать ей, глядя в глаза, что подобное больше не повторится. Что мы обязательно разберемся с Сафиным так или иначе. Любым способом. Надо только нормально все продумать. Точно не сегодня — я от болевого шока толком не соображаю ничего.

Пока поднимаюсь по лестнице на второй этаж, внутри начинает напряженно вибрировать, с каждой секундой все сильней и сильней. Только сейчас я осознаю, насколько подсознательно рвался сюда все это время. В этот дом, эту комнату, к этой женщине. Мне чудится, что половина боли, сдавившей мою грудную клетку и виски, уйдет, стоит Вере прикоснуться прохладной ладонью к моему лбу.

Я распахиваю дверь, переступаю порог и... Застываю как вкопанный, споткнувшись о чемоданы.

Тупо смотрю на собранные Верины вещи, не в силах не то, что пошевелиться — даже моргнуть. С телом что-то странное происходит — словно у меня пропадает пульс и разом отключаются все функции.

— Привет, — Вера выходит из гардеробной.

В джинсах, просторном худи, не накрашенная, волосы собраны в небрежный пучок, из-за чего медовые кудряшки обрамляют красивое, но какое-то совершенно непроницаемое лицо.

Я... Я хочу спросить, что это за хуевый перформанс с чемоданами, но не могу. Даже сглотнуть не могу, меня парализовало. Могу лишь уставиться на Леонову горящим, болезненным взглядом. Но ей похоже и не надо ничего объяснять.

— Я бы тебя дождалась в любом случае, — спокойно бросает она и идет к балкону.

Распахивает стеклянную дверь, останавливается на пороге, лишь наполовину выйдя наружу и включает стик. Затягивается, прикрыв глаза и демонстрируя мне свой профиль.

— Думаю, ты все понимаешь, — роняет глухо.

Нет! Я не понимаю ни хрена!

Но меня так колотит, что я не знаю с чего начать. Еще и руки судорогой сводит от желания начать с того, что схватить ее за плечи и вытрясти всю поселившуюся в кудрявой голове дурь.

— Нет уж, объясни, — сиплю вибрирующим от эмоций голосом, обходя чемоданы.

Сажусь на кровать, упираясь локтями в колени и не отводя от Веры мутного взгляда. Пытаюсь просто дышать, просто дышать...

Вера поворачивается ко мне и дергает уголком губ в подобие улыбки. Снисходительной такой, холодной. Совершенно обезличенной, будто мало знакомый человек перед ней.

— Знаешь, все было классно, спасибо, но... — резко отворачивается и затягивается снова. Продолжает говорить, уже не смотря на меня, — Я немного просчиталась. Мне жаль...

— Просчиталась?! — эхом повторяю.

— Да-а-а... В последнее время с Альбертом были некоторые сложности, и я... — она пожимает плечами, смотря в какую — то точку на черном ночном небе, — Подумала, что неплохо было бы сменить любовника на более... Молодого и менее требовательного, покладистого...Ну, ты понимаешь... — взмахивает стиком.

— Не понимаю, — севшим голосом отзываюсь я.

Сердце отмирает и начинает биться, но как-то странно — нехотя и очень болезненно. Так, что от каждого сокращения мучительно вздрагивает лицо. И этот заторможенный ритм расходится волнами боли по всему телу. Я не верю, что все это слышу. Что она несет?!

— Ну, — чуть раздраженно вздыхает Вера, будто устала мне что-то объяснять, — На более управляемого, но чтобы одного с Сафиным круга, чтобы Альберт спокойно меня отпустил. Я думала, что отпустит... Искала. И ты... Ты, казалось, идеально подходил. Но я ошиблась. Прости, мне очень жаль, что все вышло так... С твоим отцом. Но эта ситуация помогла мне понять одно, — Вера так и смотрит в пустоту перед собой, кусая губы, стик гаснет в ее руке, — Никто не будет любить меня так, как он, и никто не даст такой уровень безопасности. Я решила, что лучше вернусь к нему. В конце концов, он щедрый и надежный любовник. А про родителей я знала и смирилась давно уже… — ее лицо на секунду искажается чем-то очень похожим на страдание, но быстро становится до безобразного циничным, — И вообще чувство вины у мужиков иногда очень полезная штука…

— Ты говорила, что не любовник, — перебивая, я пытаюсь из последних сил сопротивляться яду, который просачивается в меня вместе с ее словами, ее обликом, тоном, взглядом.

Я не знаю эту женщину, я уже ненавижу ее.

— Ох, мой мальчик, — Вера снисходительно улыбается, скользнув глазами по моей макушке, — Как там говорила твоя мама? "Если тебе женщина нравится, еще необязательно, что все ее слова правда".

Сжав челюсти, я чувствую первый толчок слепой ярости в крови, которая приходит на смену шокированному онемению.

Я должен поверить в эту чушь?! Она совсем уже?!

Вскакиваю с кровати и в один стремительный шаг оказываюсь около Веры. Она испуганно ойкнуть не успевает, как я делаю то, что изначально хотел — хватаю ее за плечи и крепко встряхиваю, заставляя наконец посмотреть мне в глаза. Все равно отводит, сучка! И пухлые губы тут же начинают дрожать.

— Пусти, — шепчет сдавленно, — Пусти! — полушепотом истерически орет, пытается вырваться, — Просто смирись, так бывает! Мне жаль, но...

— Ты все это говоришь, думая, что так защитишь меня, — рычу ей в лицо, с трудом различая собственный голос от задолбившего в ушах пульса, — Но мне на хуй такая защита не нужна! Прекращай! Прекращай, пожалуйста!

— Какой же ты наивный! Я сейчас думаю только о себе! И ты меня защитить не можешь, а значит на хуй тебя, ясно! Ты... Ты просто мальчишка, всю жизнь проживший под крылом папочки! Без него ты слабый щенок! А сейчас отец умрет и что ты будешь делать? Что?! Ты себя защити сначала! Меня он собрался... Нашел дуру! Я лучше к нормальному мужику обратно уйду! Пусти, ну!!!

Мои руки разжимаются. Вера торопливо отступает от меня, потирая плечи. В последний раз впившись широко распахнутым взглядом, резко отворачивается и кидается к чемоданам. В спешке составляет их, чтобы разом забрать сразу все.

Я оседаю на кровать. Почему — то перед глазами мелькает отец в реанимации. По ощущениям я сейчас ложусь рядом с ним и мне в горло вползает трубка, чтобы дышать, а сердце поддерживает какой-то аппарат, потому что сам я не могу больше. Я труп.

Вера распахивает дверь, тормозит на самом пороге и лишь чуть-чуть поворачивает голову в мою сторону. Не до конца, словно не хочет смотреть.

— Ты хороший мальчик, Гордей. Найди себе такую же хорошую девочку, как у твоих друзей, и все у тебя будет отлично. Я правда желаю тебе только счастья.

Дверь за ней захлопывается. Моргаю, пялясь в стену перед собой.

Счастья? Какого на хрен счастья?!

Все мое счастье только что вышло из этой комнаты, рассказав мне перед этим, что было лишь чьим — то просчетом при попытке устроить свою жизнь поудобней.